— «Ковент-Гарден»[77], — бросает она шоферу.
— Прости, Салли, но что мы делаем?
— Заметаем следы. Теряемся.
Салли пила горячий бренди на веранде крохотного кафе под припорошенной снегом стеклянной крышей. Кумико пила шоколад.
— Мы потерялись, Салли?
— Да уж. Во всяком случае, я на это надеюсь.
Кумико подумала, что сегодня Салли выглядит старше: возле губ залегли морщинки усталости или напряжения.
— Салли, а чем именно ты занимаешься? Твой друг спрашивал, по-прежнему ли ты на отдыхе?…
— Я — деловая женщина.
— А мой отец? Он — деловой человек?
— Твой отец — самый настоящий бизнесмен, котенок. Нет, не такой, как я. Я вольный стрелок. В основном вкладываю деньги.
— А во что ты вкладываешь?
— В таких же, как я, — пожала она плечами. — Тебя что, разбирает сегодня любопытство? — Она отпила еще глоток.
— Ты советовала мне стать своим собственным шпионом.
— Хороший совет. Однако требует некоторой ловкости и умелого применения.
— Ты здесь живешь, Салли? В Лондоне?
— Путешествую.
— А Суэйн, он тоже вольный стрелок?
— Это он так думает. Типичный торговец влиянием, к тому же держит нос по ветру. Здесь это необходимо для дела, но лично мне действует на нервы. — Она допила бренди и облизнула губы; Кумико поежилась. — Тебе не стоит бояться Суэйна. Янака смог бы съесть его на завтрак…
— Нет, я подумала о тех мальчишках в подземке. Такие худые…
— Дракулы.
— Банда?
— Босодзоку, — сказала Салли с вполне сносным произношением. — «Кочевые племена», так? Ну, во всяком случае, что-то вроде племени. — (Слово было не совсем подходящее, но Кумико решила, что уловила суть.) — А худые они потому, что бедные. — Салли жестом подозвала официанта, чтобы заказать еще бренди.
— Салли, — сказала Кумико, — когда мы добирались сюда, наш маршрут, все эти поезда и такси… это ты хотела убедиться, что за нами никто не следует?
— Ни в чем нельзя быть уверенным.
— Но когда мы ходили на встречу с Тиком, ты не предпринимала никаких предосторожностей. Нам легко могли, как это называется, сесть на хвост. Ты нанимаешь Тика шпионить за Суэйном и делаешь это совершенно открыто. А потом столько предосторожностей, чтобы привести меня сюда. Почему?
Официант поставил перед Салли дымящийся стакан.
— А ты зоркий маленький котенок, правда? — Подавшись вперед, она вдохнула пары бренди. — Что до Тика… я просто пыталась кое-что взбаламутить, вызвать какую-нибудь реакцию.
— Но Тик беспокоился, как бы Суэйн чего не узнал.
— Стоит Суэйну услышать, что Тик работает на меня, и он его не тронет.
— Почему?
— Потому что знает, что я могу его убить. — Она подняла стакан; вид у нее сделался вдруг счастливый.
— Убить Суэйна?
— Вот именно. — Салли выпила, будто подняла тост.
— Тогда почему ты так осторожна сегодня?
— Потому что приятно почувствовать, что стряхнула с себя все это, вырвалась из-под колпака. Вполне вероятно, что нам это не удалось. А может, и удалось. Может, никто, вообще ни один человек не знает, где мы. Приятное чувство, верно? А ты никогда не думала, что твой отец, большой человек в якудза, мог приказать вживить в тебя крохотного жучка, чтобы раз и навсегда получить возможность проследить, где его дочь. У тебя такие чудные маленькие зубки. Что, если папочкин дантист спрятал в одном из них немного специального железа, пока ты была в стиме? Ты ведь ходишь к зубному?
— Да.
— Смотришь стим, пока он работает?
— Да…
— Вот видишь. Возможно, он прямо сейчас нас слушает…
Кумико чуть не опрокинула на себя шоколад.
— Эй. — Полированные ногти постучали по запястью Кумико. — Об этом не беспокойся. Он бы так тебя не послал, я имею в виду, с жучком. Тогда бы и его враги могли тебя выследить. Но теперь понимаешь, что я хотела сказать? Приятно выбраться из-под колпака или, во всяком случае, попытаться. Просто побыть самой собой, так?
— Да, — сказала Кумико. Сердце продолжало глухо стучать где-то в горле, а паника все росла. — Он убил мою мать, — вырвалось у нее, и вслед за словами на серый мраморный пол кафе устремился только что выпитый шоколад.
Салли ведет ее мимо колонн собора Святого Павла, идет не спеша, молчит. Кумико, в бессвязном оцепенении от стыда, улавливает, регистрирует отрывочную информацию: белая цигейка на отворотах кожаной куртки Салли; масляная радужная пленка на оперенье голубя — вот он заковылял прочь, уступая им дорогу; красные автобусы, похожие на игрушки великанов, в Музее транспорта. Салли согревает ей руки о пластиковую чашку дымящегося чая.
Холодно, теперь всегда будет холодно. Мерзлая сырость в древних костях города, холодные воды Сумиды, наполнившие легкие матери, зябкий полет неоновых журавлей.
Ее мать была хрупкой и смуглой, в густой водопад темных волос вплетались золотистые пряди — как какое-нибудь редкое тропическое растение. От матери пахло духами и теплой кожей. Мать рассказывала ей сказки: об эльфах и феях, и о Копенгагене, городе, который был где-то там, далеко-далеко. Когда Кумико видела во сне эльфов, они являлись ей похожими на секретарей отца, гибкими и невозмутимыми, в черных костюмах и со свернутыми зонтами. В историях матери эльфы вытворяли много забавных вещей, да и сами истории были волшебными, потому что менялись по ходу повествования и никогда нельзя было предугадать, какой будет этой ночью конец. В сказках жили принцессы и балерины, и — Кумико это знала — в каждой из них было что-то от матери.
Принцессы-балерины были прекрасны, но бедны, танцевали во имя любви в сердце далекого города, где за ними ухаживали художники и молодые поэты, красивые и без гроша в кармане. Для того чтобы поддержать престарелых родителей или купить новый орган занемогшему брату, принцессе-балерине иногда приходилось уезжать в чужие края — быть может, даже в Токио, — чтобы танцевать там за деньги. А танец за деньги, подразумевалось в сказках, не приносит счастья.
Салли привела ее в робата-бар в Эрлз-Корте[78] и заставила выпить рюмку сакэ. Копченый плавник карпа плавал в горячем вине, придавая ему оттенок виски. Они ели робату с дымного гриля, и Кумико чувствовала, как отступает холод, но не оцепенение. Обстановка бара вызывала неотвязное ощущение культурного разнобоя; бару как-то удавалось сохранять традиционный японский дизайн — и в то же время он выглядел так, будто эскизы оформления делал Чарльз Ренни Макинтош[79].
Странная она, эта Салли Ширс, гораздо более странная, чем весь этот их гайдзинский Лондон. Вот она сидит и рассказывает Кумико всякие истории — истории о людях, живущих в Японии, совсем не похожей на ту, что знает Кумико, истории, которые проясняют роль ее отца в этом мире. Оябун — так назвала она отца Кумико. Мир, в котором происходили истории Салли, казался не более реальным, чем мир маминых сказок, но понемногу девочка начинала понимать, на чем основано и как далеко простирается могущество ее отца.
— Куромаку, — сказала Салли.
Слово означало «черный занавес».
— Это из театра кабуки, так называют человека, который устраивает всякого рода дела, то
