Однажды она заметила вывеску «Цветные люди», подошла — и не смогла понять, чем же это таким торгует лавка. По занавешенной сзади витрине были расставлены и разбросаны странные вещи — кактусы в горшках, большие ржавые железяки и еще какие-то маленькие, зеркально отшлифованные стальные штучки. Кольца, короткие стержни с шариками на концах и всякое такое, и одни из них висят на кактусах, прямо на иголках, а другие лежат на тех ржавых железяках. И эта самая занавеска, из-за нее не видно, что там внутри. Дверь лавки не была заперта, люди входили туда безо всякого звонка или там стука; Шеветта набралась смелости и решила, что не будет ничего страшного, если она откроет дверь и хоть краем глаза посмотрит, что же там такое делается. Из лавки вышел, посвистывая, толстый мужик в белом комбинезоне, затем вошли две высокие черноволосые женщины, с головы до ног в черном, как вороны. Интересно, чем они там таким занимаются.
Шеветта сунула голову в дверь. За прилавком стояла женщина с короткими огненно-рыжими волосами, все стены помещения были увешаны потрясными картинками, краски такие, что ослепнуть можно, и все сплошные змеи и драконы, и всякое такое. Дикое количество картинок, все сразу и не рассмотришь; Шеветта стояла раскрыв рот, а потом эта женщина за прилавком сказала: да ты заходи, чего дверь загораживаешь, — и Шеветта вошла, и только тут она увидела, что продавщица, или кто там она еще, одета во фланелевую рубашку без рукавов, распахнутую до пупа, и что ее руки и все, сколько видно, тело сплошь разрисованы такими же в точности картинками.
Тоже, казалось бы, новость — татуировка, татуировок Шеветта насмотрелась по это самое место и в подростковой колонии, и так, на улице, но ведь там была сплошная кустарщина, для которой достаточно иголок, цветной туши, нитки и шариковой ручки. Она подошла к прилавку и уставилась на безумное неистовство красок, сверкавшее между грудей женщины (не таких больших, как у Шеветты, хотя женщине этой было уже под тридцать, а может, и все тридцать), и там были осьминог, и роза, и голубые зигзаги молний, и все это переплетено, перемешано, ни хоть вот столько неразрисованной кожи.
— Вы хотите что-нибудь купить, — спросила женщина, — или просто так смотрите?
Шеветта испуганно сморгнула и потупилась.
— Нет, — услышала она свой голос, — я только вот никак не могу понять, что это за маленькие металлические штучки, которые в витрине.
На прилавке лежала большая книга, переплетенная в черную кожу с хромированными накладками. Женщина развернула ее к Шеветте, раскрыла на первой странице, где красовался странного вида член — здоровенный, с двумя маленькими стальными шариками по бокам клиновидной головки.
Шеветта хрюкнула от удивления.
— Амфаланг, — пояснила татуированная продавщица, — или амфитрахий, как называют его некоторые, имеет много разновидностей. Это — гантель, а это, — она перелистнула страницу, — шпора. Запонки. Кольцо. Грузила. А эта модель известна как «мутовка». Нержавеющая сталь, ниобий, белое золото пятьсот восемьдесят третьей пробы.
Она перекинула страницы назад, и перед Шеветтой снова возник тот, самый первый болт.
Фокусы, подумала Шеветта. Нарисовать любое можно.
— Так больно же будет, — сказала она вслух.
— Не так больно, как тебе кажется, — прогудел низкий бархатистый голос, — а потом, как привыкнешь, так чистый кайф.
На черном-черном, как черное дерево, лице парня сверкала широкая, в тридцать два ослепительно белых зуба, улыбка, под подбородком болталась нанопористая маска, — вот так и произошло первое знакомство Шеветты с Сэмьюэлом Саладином Дюпре.
Двумя днями позднее она увидела его на Юнион-сквер, в компании велосипедных курьеров. Она давно уже пялилась на этих ребят. Одежда и прически — как ни у кого кроме, а главное — велосипеды со светящимися колесами и рулями, загнутыми вверх и вперед, как скорпионьи хвосты. А еще шлемы со встроенными рациями. Они либо неслись куда-то во весь опор, либо вот так вот, как сейчас, мирно тусовались — чесали себе языками да пили кофе.
Сэм стоял вместе со всеми, скинув ноги с педалей на землю, и ел верхнюю половинку бутерброда. Розовая в черную крапинку рама гудела низкой, почти одни басы, музыкой, длинные черные пальцы левой руки безостановочно плясали по рулю, отбивая такт. Шеветта подошла поближе, чтобы присмотреться к велосипеду. Переключение скоростей, тормоза, все такое хитрое и, ну, красивое, что чистый отпад.
— В пуп и в гроб, — несколько гнусаво провозгласил Сэм, его рот был забит бутербродом. — В пуп и в гроб мой амфи… мой амфитрахий. Ам-фалл-ланг. Где ты раздобыла такие туфли?
Старые парусиновые кеды, позаимствованные у Скиннера. Настолько длинные, что Шеветте пришлось запихать в каждый чуть не по целой газете.
— Вот, бери. — Сэм сунул ей в руку вторую половинку своего бутерброда. — Я уже заправился.
— Велосипед у тебя… — восхищенно помотала головой Шеветта.
— Чего там с моим велосипедом?
— Он… Ну, он…
— Нравится?
— Ага.
— А то, — гордо ухмыльнулся Сэм. — «Сугаваровская» рама. «Сугаваровские» передачи и подшипники. Гидравлика от «Зуни». Полный абзац.
— И колеса, — добавила Шеветта. — Потрясные колеса.
— Ну, — ухмыльнулся Сэм, — это больше так, для балды. И чтобы мудак, который сшибет тебя на улице, хоть заметил, что кого-то там сшибает.
Шеветта потрогала руль. Потрогала музыку, гудевшую в велосипеде.
— Да ты ешь, — сказал Сэмми. — За фигуру тебе бояться не приходится.
Шеветта послушно откусила бутерброд, и они разговорились, и это, собственно, и было их настоящее знакомство.
Затаскивая велосипед по хлипкой фанерной лестнице, Шеветта рассказала Сэму о японке, как та вывалилась из лифта. И как она сама, Шеветта, в жизнь не попала бы на ту пьянку и даже не знала бы, что где-то там идет пьянка, если бы не оказалась в том самом месте — перед лифтом, значит, — в тот самый момент. Сэмми отвечал неразборчивым хмыканьем; колеса его велосипеда погасли, стали тускло-серыми.
— А чья же это была пьянка и по какому случаю? Ты там ни у кого не спросила?
Мария. Мария же говорила.
— Коди. Мне сказали, что хозяин — какой-то Коди и…
Сэмми Сэл резко притормозил, брови его поползли вверх.
— Так-так. Коди Харвуд?
— Не знаю, — равнодушно пожала плечами Шеветта. Бумажный, почти невесомый велосипед абсолютно не сковывал ее движений.
— А кто это такой — Коди Харвуд, ты хоть это-то знаешь?
— Нет.
Площадка. Теперь можно не тащить велосипед, а катить.
— Ба-альшие башли. Реклама. Харвуд Левин — это его папаша.
— Ну да. — Шеветте было по фигу, кто там чей папаша. — Я же говорила, что там и
