Райделл оценил обстановку. Судя по всему, Ар-Ви стоит в широком центральном проходе молла. Все, сколько видно, витрины либо заколочены, либо густо закрашены белым. Проход крытый. Или даже подземный.
— Так что же, очки пропали в гостинице, гостиницу охраняет «Интенсекьюр», «Интенсекьюр» не справился с делом сам и кликнул на помощь Люциуса Уорбэйби?
Он взглянул на Шеветту. Сфинкс. Или что-то вроде хромированной хреновины, какими украшали капоты древних автомобилей. Только ни на камне, ни на металле не бывает таких вот пупырышков, как на ее бедре. Гусиная кожа. А ведь точно мы под землей — вон какая холодина.
— А знаешь что, умник?
— Что?
— Ты не знаешь ни хрена про ни хрена. Сколько бы я тебе ни рассказывал, ты не сумеешь понять ситуацию. Ситуация слишком масштабна для понимания таких, как ты. Ты просто не умеешь мыслить такими понятиями. «Интенсекьюр» принадлежит той же самой компании, что и информация в этих очках.
— Сингапур, — кивнул Райделл. — И «Дэйтамерика» тоже принадлежит Сингапуру.
— Но ты никогда этого не докажешь. Конгресс и тот не смог.
— Крысы! Ты только посмотри.
— Опять мозги мне засираешь…
Последняя из трех крыс исчезла в магазине с диким названием «Провал». Дырка там какая-то или что? Провал.
— Не-а. Я их видел.
— А ты знаешь, что тебя и не было бы здесь, на этом месте, не вздумай Люциус дважды в рот долбаный Уорбэйби покататься на роликовых коньках?
— Как это?
— Колено он расшиб себе, коленную чашечку. Уорбэйби расшибает себе колено, не может сидеть за рулем, а в результате ты оказываешься здесь. Задумайся над этим, вникни. История, весьма характерная для позднего, загнивающего капитализма, или тебе так не кажется?
— Характерная для чего?
— Они вас что, в Академии этой долбаной вообще ничему не учили?
— Учили, — вздохнул Райделл. — Много чему учили.
А в частности — как вести себя со свихнутыми придурками, буде ты попадешь к ним в заложники, только вот трудно вспомнить все эти мудрые советы. Не спорь с ними, не возражай, дай им выговориться, как только замолкнут — скажи что-нибудь и снова слушай. Да, что-то в этом роде.
— А чего это все так переполошились из-за этих очков?
— Они хотят перестроить Сан-Франциско. Полностью, снизу доверху, как Токио. Для начала врежут в существующую инфраструктуру решетку из семнадцати комплексов. Восьмидесятиэтажные административно-жилые корпуса, и еще подземный цоколь, тоже жилой. Полная автономность, самообеспечение. Управляемые параболические зеркала, парогенераторы. Улътрамодерновые здания. Они будут жрать свое говно.
— Кто будет жрать говно?
— Здания. Их вырастят, Райделл, вырастят, понимаешь? Как в Токио. Или как этот туннель.
— Санфлауэр, — сказала Шеветта и тут же осеклась.
— Я вижу, что кто-то совал свой нос… — (Желтые искры.)
— Слышь, а вообще-то… — (Как там учили разговаривать с вооруженными психами?)
— Да?
— А чего тогда весь этот шухер? В чем проблема? Хотят строить — ну и пусть себе строят.
— Проблема, — Лавлесс начал расстегивать рубашку, — состоит в том, что у города, подобного Сан-Франциско, примерно столько же понимания, куда он хочет двигаться и куда он должен двигаться, сколько у тебя. То есть — до прискорбия мало. Есть люди — миллионы людей, — которые возмутятся самим уже фактом, что такой план существует. А еще — торговля недвижимостью.
— Торговля недвижимостью?
— Ты знаешь три главных соображения, учитываемых при покупке недвижимости?
Безволосая, покрытая искусственным загаром грудь Лавлесса лоснилась от пота.
— Три?
— Место, место, — Лавлесс поучительно поднял палец, — и еще раз место.
— Чего-то я не врубаюсь.
— И не врубишься. Никогда. А вот люди с деньгами, люди, знающие, что нужно покупать, люди, видевшие планы начальной застройки, — они врубятся. Врубятся так, что даже щепки не полетят. Они приберут к рукам все.
(Очень, очень интересно!)
— Так ты что, смотрел? — невинно поинтересовался Райделл.
— В Мехико-Сити, — кивнул Лавлесс. — Он оставил их в номере. Не имел права, ни в коем случае.
— Но ведь ты тоже не имел права смотреть? — сорвалось у Райделла.
Несмотря на промозглый холод, Лавлесс обливался потом, вся его лимфатическая система — или что уж там этим заведует — пошла вразнос. Он часто смаргивал и стряхивал пот со лба.
— Я сделал свою работу. Делал свою работу. Работы, задания. И я, и мой отец. Ты не видел, как они там живут. В компаундах. Здесь, здешние, они и понятия не имеют, что можно получить за деньги. Они не знают, что такое настоящие деньги. Они живут как боги, они, в этих компаундах. И старики — некоторым из них за сто…
В уголках безумного оскала прятались крошечные белые крупинки, Райделл словно вернулся в квартиру той стервы, снова заглянул в глаза Кеннета Терви — и ТУТ словно что-то щелкнуло, головоломка собралась, все встало на свои места.
Она вбухала в эту кока-колу весь пакетик «плясуна». Часть порошка просыпалась на банку, и тогда она вроде как расплескала колу, смыла предательский порошок внутрь.
Лицо Лавлесса налилось кровью, он расстегнул уже рубашку до самого низа, грубая ткань потемнела от пота, липла к мокрой коже.
— Лавлесс… — начал Райделл.
Начал, не зная, что сказать, — и тут же осекся, оглушенный высоким, нечеловеческим воплем; вот так же примерно верещит кролик, запутавшийся в проволочном силке. Лавлесс молотил рукояткой пистолета по собственному паху, молотил, словно стараясь прикончить некое жуткое существо, забравшееся ему в джинсы. Каждый удар сопровождался выстрелом, каждая пуля пробивала в полу машины отверстие размером с пятидолларовую монету.
Словно подброшенная пружиной, Шеветта взметнулась над консолью, перемахнула через спинку среднего кресла и скрылась за дверью, в спальне.
Лавлесс замер, словно каждый атом его тела вдруг остановился, переходя на новую орбиту. Замер, улыбнулся, довольный победой над загадочной тварью, — и начал стрелять сквозь ветровое стекло. Кто-то из преподавателей Академии говорил, что по сравнению со сверхдозой «плясуна» даже сверхдоза фенциклидина все равно, что аспирин, разболтанный в кока-коле. В кока-коле.
А Шеветта Вашингтон тоже спсиховала не хуже Лавлесса — судя по грохоту, доносившемуся из спальни. Да успокойся ты, дура, стихни, голыми руками стенку не прошибешь.
— По сто лет, по сто лет этим мудакам… — начал Лавлесс, а затем громко всхлипнул и поменял пустую обойму на свежую. — Столетний хрен, а у него все еще стоит…
— Там! — Райделл ткнул пальцем в изрешеченное ветровое стекло. — Там, у «Провала»…
— Кто?
— Шитов! — ляпнул наугад Райделл.
Пули летели сплошным потоком, как резиновые кубики из чанкера; после третьего выстрела Райделл ткнул пальцем в кнопку, дезактивирующую замок боковой дверцы, и
