— Где мы? — спросила она.
Он заморгал от растерянности, не понимая, кого она видит и к кому обращается — к нему или к кому-то другому в другой реальности.
— Ночлежка с кормежкой, — сказал он в порядке эксперимента. — Бухта Сан-Франциско и Окленда.
— Вы друг Лэйни?
— Я… Ну да.
Теперь она осматривалась — с явным интересом, и Райделл почувствовал, что мурашки побежали по его спине; он увидел, что на ней одеяние, повторяющее, как в зеркальном отражении, его собственное, хотя на девушке все сидело прекрасно и, разумеется, смотрелось совсем по-другому. Свободные штаны цвета «хаки», синяя джинсовая рубашка, черная нейлоновая куртка, на груди прямоугольник на «липучке» — в него вставляется логотип компании. И так далее, вплоть до черных носков (с дырками на пальцах? — вдруг подумал он) и меньших по размеру черных рабочих ботинок, которые он купил, чтобы ходить в «Счастливый дракон». Но он оторопел потому, что знал, видел, действительно видел, что в момент своего появления она стояла перед ним на коленях голой.
— Я Рэи Тоэи, — сказала она. Волосы у нее были жесткие и блестящие, стрижка небрежная, но безупречная, губы полные, но неулыбчивые. Райделл протянул руку, и рука прошла прямо сквозь ее плечи, сквозь кольца когерентного света, которым, как он прекрасно знал, она и была. — Это голограмма, — сказала она, — но я настоящая.
— Где вы?
— Я здесь, — сказала она.
— Но где вы по-настоящему?
— Здесь. Голограмма не ретранслируется. Ее генерирует узел «Отличный вид». Я здесь, вместе с вами. Комната очень маленькая. Вы бедны? — она протиснулась рядом с Райделлом (он догадался, что она бы легко прошла сквозь него, не подвинься он вовремя) на край кровати, чтобы рассмотреть покрытую солью полусферу из пластика. Райделл заметил, что она в буквальном смысле является источником света, хотя этот свет почему-то казался ему отраженным, лунным.
— Комнату я снимаю, — ответил Райделл. — Да, я не очень богат.
Услышав это, она оглянулась.
— Я не хотела обидеть вас.
— Все о'кей, — сказал Райделл, глядя то на проектор, то на нее. — Я просто имел в виду, что многие люди сказали бы, что я беден.
— Но еще больше людей сказали бы, что вы богаты.
— В этом я что-то не уверен…
— А я уверена, — сказала она. — Сейчас в мире большинство живущих людей гораздо менее богаты, чем вы. У вас есть ночлег, у вас есть одежда. Я вижу, что вы только что ели. Как вас зовут?
— Берри Райделл, — сказал он, вдруг застеснявшись. Но, подумал он, по крайней мере, я знаю, кто такая она или кем считается. — Слушайте, я вас узнал. Вы — японская певица, ну та, которой… В смысле, которая…
— Не существует?
— Я этого не говорил. В смысле, это ведь вы должны были выйти замуж за этого парня — ирландца, китайца, то есть неважно, в общем, из этой дурацкой группы?
— Да. — Она вытянулась на кровати, лежа на животе, подперев руками подбородок, головой всего в нескольких дюймах от затуманенного пузыря из пластика. (Райделл на миг отчетливо представил, как, словно из-под воды, тусклым глазом какого-нибудь бегемота, смотрит на нее этот пузырь.) — Но мы не поженились, Берри Райделл.
— Откуда вы знаете Лэйни? — спросил он ее, надеясь нащупать хоть какую-нибудь нить, связывающую их.
— Мы с Лэйни друзья, Берри Райделл. Вы знаете, где он сейчас?
— Точно не знаю, — ответил Райделл, что было правдой.
Она перевернулась — великолепная и в буквальном смысле светящаяся, в нелепой зеркальной копии его экипировки, которая смотрелась на ней, как образец последней высокой моды, и поразила его своим полным печали взором. В эту секунду он вполне готов был добровольно и счастливо смотреть в ее глаза, была бы она только согласна, — и просидеть так, разумеется, вечность.
— Нас разлучили с Лэйни. Я не могу понять почему, но хочется верить, что в наших интересах. Кто дал вам проектор, Берри Райделл?
— Я не знаю, — ответил Райделл. — Сюда он был доставлен из «ГлобЭкс» на имя Лэйни. Адрес отправителя — Мельбурн, компания «Парагон-Азия»…
Она подняла брови.
— Вы не знаете, почему мы оказались с вами здесь, в Сан-Франциско, Берри Райделл?
— Нет, — сказал он. — А вы?
— Лэйни считает, что мир скоро рухнет, — сказала она, и улыбка ее была лучезарна. Он не мог не улыбнуться в ответ.
— Я считаю, что мы уже пережили это, когда кончился век.
— Лэйни говорит, что миллениум был всего лишь датой. Лэйни уверен, что на этот раз все случится по-настоящему. Но я не говорила с ним очень давно, Берри Райделл. Не знаю, насколько мы стали ближе к узловой точке.
Глава 37
Дерьмовые деньгиСегодня вечером Бумзилла с дрянной деньжонкой, тем дебитным чипом, который ему дали эти сучки дальнобойщицы, пойдет с моста в «Счастливый дракон». Он всегда туда ходит, когда у него есть бабки, потому что у этих гадов прорва всякого дерьма.
Жратва ему там нравится, потому что это не «мостовая» жратва, а, как по телику, все в лучшем виде. И вообще там все есть: всякая хрень, на которую можно пялиться, игры и все такое. Классное место.
В один распрекрасный день он разгребется со своей жизнью. У него будет дом, красота, как в «Счастливом драконе». Везде свет, как у них, и еще он надыбает этих летающих камер, как у тех сучек с фургоном. Он будет заглядывать всем в задницу, и никто не устроит ему разборок.
Чип надо показать, когда подходишь к парадному входу, если держишь чип в руке, помашешь перед носом охранника, он тебя впустит. Он должен убедиться, что ты тоже в игре, а не вор какой-нибудь. Бумзилла давно это просек.
Сегодня вечером все по-другому. У главного входа в «Дракон» здоровенный белый фургон. Самый большой, самый белый фургон, какой он когда-нибудь видал. Никаких надписей, кроме номера тачки из Северной Калифорнии, рядом стоит пара охранников. Бумзилле интересно, не на нем ли привозят новые игры? Никогда не видал такого фургона.
И вот он уже в дверях, предъявляет чип и идет для начала, как обычно, за леденцами.
Бумзилла любит этот японский леденец, эту маленькую химлабораторию. Смешиваешь разные компоненты, эта штука шипит, нагревается, а потом остывает. Берешь, выдавливаешь в формочку, и — гляди-ка ты! — оно уже твердое. Когда его ешь, оно просто как леденец, но Бумзилле нравится сам процесс.
Он покупает шесть штук, злится, что нет
