И вот мимо сказочных колпаков проплыл классический «фольксваген-жук», покрытый глазурью из томнооких ацтекских принцесс и квазифаллических вулканов, с Альберто за рулем. Водитель припарковался чуть поодаль и подошел к журналистке, когда она доедала картошку.
— Он исчез, — пожаловался Альберто и, с недоверием оглядев местную братию, спросил: — Моя машина не пострадает?
— Знаю, что исчез, — ответила Холлис. — Это я тебе рассказала. А машину твою никто не тронет, мы же у «Мистера Зиппи».
— Ты уверена?
— Все будет нормально. Где Бобби?
— Пропал.
— Ты был у него?
— После того, что ты сообщила? Нет. Но все электронные письма возвращаются назад. И работа стерта. По крайней мере на сервере, которым он пользуется.
— И кальмар?
— Вообще все. Два моих неоконченных представления. Шарон Тейт[374]…
— Даже знать не хочу.
Корралес нахмурился.
— Прости, Альберто. Нервы ни к черту. Думаешь, каково мне было приехать, а там — ни души? Между прочим, Бобби когда-нибудь нанимал уборщиков?
— Уборщиков?
— Ну, парочку испанцев? Среднего возраста, невысоких?
— Вообще-то, когда я тебя привел, по его понятиям, там было чисто. Бобби никого не впускал, тем более для уборки, он просто накапливал мусор. В последний раз ему пришлось переехать, когда соседи заподозрили, что наш нелюдимый приятель тайно держит лабораторию по производству наркоты. Он же почти не выходит…
— А где он спал?
— Там и спал.
— Где именно?
— В мешке с подушкой, и постоянно менял квадраты. Каждую ночь.
— У него, случаем, не было такого большого белого грузовика?
— Ни разу не видел Бобби за рулем.
— И что, он всегда работал в одиночестве?
— Нет. Иногда приводил кого-нибудь, если сроки поджимали.
— Ты знаешь хоть одного?
— Нет.
Холлис разглядывала жирные разводы на бумажной тарелке и думала, что, если бы хорошо знать греческий, можно было бы придумать название для прорицателя, гадающего на грязных тарелках из-под жареной картошки. Правда, слово получилось бы слишком длинное… Она посмотрела на машину цвета слоновой кости со световыми диодами на колпаках.
— Что у них, дисплей сломался?
— Изображение не идет, когда колеса не крутятся. Система распознает положение колеса и зажигает нужные лампочки, огоньки накладываются друг на друга и создают изображение.
— Любопытно, для «майбаха» тоже такие выпускают?
— Что такое «майбах»?
— Автомобиль. Скажи, Бобби когда-нибудь упоминал грузовые контейнеры?
— Нет. А что?
— Даже в связи с чужими работами?
— Бобби никогда не обсуждал чужие работы. Вот рекламные заказы вроде японского кальмара — это пожалуйста.
— Можешь назвать хоть одну причину, чтобы ему вот так испариться?
Альберто внимательно посмотрел на нее.
— Ну, разве только ты сама его спугнула.
— Я что, настолько страшная?
— По мне, так нет. Но Бобби есть Бобби. Лично меня волнует и даже убивает другое. Не считая угробленной работы, конечно. Никак не умещается в голове, что он так стремительно решился на переезд. В прошлый раз это заняло целых три дня. Чомбо нанял тогда какого-то ширялу на почтовом фургоне. Кончилось тем, что я пришел и помог все устроить.
— Трудно сказать, что меня больше всего тревожит, — произнесла Холлис, — но что-то такое есть…
Парни в балахонах с капюшонами по-прежнему колдовали над колпаками, напустив на себя вид технарей из НАСА перед запуском ракеты.
— А ты что, не перекусишь?
Альберто покосился на бензозаправку и ночной магазин.
— Я не голоден.
— Зря, не попробуешь клевой картошечки.
Глава 33
Второе «он»Одетый в плащ с облегающим голову капюшоном из гостиничных одеял Браун указал куда-то вдаль, за холмистую бежевую равнину, увесистым деревянным посохом, по всей длине которого тянулся традиционный узор из черных следов от сигарет.
— Вон там.
Милгрим прищурился в указанном направлении. Собственно, туда они оба и ехали вот уже долгое время. Безликий окоем разнообразили только странные сооружения из бревен, похожие на виселицы.
— Ничего не вижу.
Милгрим готовился получить удар за непослушание, однако Браун лишь повернулся, не опуская палки, положил свободную руку ему на плечо и мягко сказал:
— Просто она за горизонтом.
— Что — «она»? — спросил его спутник.
В бездонном небе, словно написанном кистью обкуренного Тёрнера[375], за тучами, словно в жерле вулкана, что-то мрачно мерцало, суля породить неисчислимые, ужасные смерчи.
— Крепость великого Балдуина, — провозгласил Браун, склонившись к Милгриму. — Графа Фландрии, Императора Константинопольского, сюзерена всех крестоносцев, какие княжат на землях Восточной Империи.
— Но ведь Балдуин умер, — возразил ему пленник и тут же втянул голову в плечи.
— Неправда, — ответил Браун по-прежнему ласковым тоном, протягивая посох вдаль. — Там высится оплот его. Как же ты до сих пор не видишь?
— Он мертв, — настаивал Милгрим. — Но среди бедноты ходит миф о Спящем Императоре, и, возможно, явился какой-нибудь самозванец, лже-Болудин.
— Да вот же! — Браун опустил тяжелую палку и крепче сжал ему плечо. — Вот он, истинный и единственный!
Тут Милгрим заметил, что не только плащ и капюшон его спутника, но и сама равнина состояла из бежевой одеяльной пены. Или была лишь укрыта ею, поскольку босые ноги ощущали под тонкой тканью песчаную дюну.
— Вот, вот, — повторял Браун, тряся переводчика за плечи. — Пришло! — и совал ему в лицо свой «блэкберри».
— Карандаш. — Садясь на краю постели, Милгрим опять услышал себя со стороны. Кромка гостиничных занавесок словно потрескалась от дневного света. — Бумагу. Который час?
— Десять пятнадцать.
Мужчина завладел КПК и узкими глазами уставился на экран, тщетно пытаясь перекрутить текст. Сообщение, о чем бы в нем ни говорилось, было кратким.
— Карандаш. Бумагу.
Браун протянул ему лист почтовой бумаги «Нью-Йоркера» и четырехдюймовый карандашный огрызок желтого цвета, который всегда держал наготове: Милгрим настаивал на том, чтобы иметь возможность стирать неудачные варианты.
— Теперь оставь меня одного.
Браун издал неразборчивый приглушенный звук — не то разозлился, не то выражал разочарование.
— Я сделаю свою работу лучше, если ты пойдешь к себе, — произнес Милгрим, выдержав его взгляд. — Мне нужно сосредоточиться. Это тебе не адаптированный французский текст из учебника. Тут речевые идиомы в чистом виде.
Он по глазам увидел, что собеседник ни сном ни духом не понимает, о чем разговор, и внутренне возликовал.
Браун постоял немного, потом развернулся и вышел из комнаты.
Милгрим еще раз перемотал сообщение к началу и взялся за работу, выводя заглавные печатные буквы на бумаге с эмблемой «Нью-Йоркера».
СЕГОДНЯ В ЧАС НА
Он задумался.
ЮНИОН-СКВЕР СЕЛЬХОЗ…
Ластик почти истерся. Милгрим уничтожил последнее слово, царапая лист металлическим ободком.
ЮНИОН-СКВЕР ОВОЩНОЙ ФЕРМЕРСКИЙ РЫНОК
СЕМНАДЦАТАЯ УЛИЦА
