— Разве мы знакомы, сэр? — осведомился капитан у Фрейзера; в его голосе звенело хрупкое, опасное веселье.
— Джентльмены! — крикнул с лестницы мистер Сейерз.
Возглавляемое капитаном общество, за исключением Олифанта, Фрейзера, смуглого в котелке и еще одного, четвертого человека, двинулось наверх, к яме. Четвертый, сидевший, скрестив ноги, на ручке потрепанного кресла, закашлялся. Только теперь Олифант заметил, что Фрейзер крепко держит его за руку, чуть повыше локтя.
— Зря вы это, Фрейзер. Пожалеете. — Сидевший на ручке кресла распутал свои длинные ноги и встал.
Олифант отметил про себя продуманность тона, каким были сказаны эти слова. Как и смуглый в котелке, четвертый был экипирован во все с иголочки, по последней моде Оксфорд-стрит. На левом лацкане светло-синего, почти лавандового, сюртука поблескивал эмалевый значок с «Юнион-Джеком».
— Пожалею, мистер Тейт? — переспросил Фрейзер тоном школьного учителя, который не совсем еще решил — то ли устроить ученику разнос, то ли уж сразу выпороть мерзавца.
— Честное предупреждение, Фрейзер, — сказал смуглый. — Мы здесь по парламентскому делу! — Его маленький коричневый терьер зябко дрожал.
— Вот как? — мягко поинтересовался Олифант. — И какие же это такие дела у парламента в крысиной яме?
— А у вас какие? — нагло спросил высокий, ничуть не пасуя перед свирепым взглядом Фрейзера, и снова зашелся кашлем.
— Фрейзер, — повернулся Олифант, — а не этих ли джентльменов вы упоминали в связи с доктором Мэллори как конфиденциальных агентов?
— Тейт и Веласко, — мрачно кивнул Фрейзер.
— Мистер Тейт, — Олифант сделал шаг вперед, — позвольте представиться. Лоренс Олифант, журналист.
Тейт сморгнул, заметно ошарашенный приветливостью Олифанта. Фрейзер понял игру и неохотно выпустил руку Веласко.
— Мистер Веласко, — улыбнулся Олифант.
По лицу Веласко мелькнула тень подозрения.
— Журналист? Какой еще журналист? — спросил он, переводя взгляд с Олифанта на Фрейзера и обратно.
— Путевые заметки по большей части, — отозвался Олифант. — Хотя в настоящее время я занят — с неоценимой помощью мистера Фрейзера — составлением популярной истории Великого смрада.
— Мэллори, говорите? — прищурился Тейт. — А он тут при чем?
— Я взял интервью у доктора Мэллори перед его отъездом в Китай. То, что пришлось ему тогда пережить, представляется исключительно любопытным и в высшей степени наглядным примером опасностей, подстерегающих каждого из нас в периоды хаоса, подобного недавним беспорядкам.
— Подстерегающих каждого? — иронически переспросил Веласко. — Вздор! Неприятности Мэллори были связаны с его учеными делами, и вашему мистеру Фрейзеру это прекрасно известно!
— Да-да. Вот именно, — согласился Олифант. — И вот почему я так рад, благодарен случаю, который свел меня с вами, джентльмены.
Веласко и Тейт переглянулись.
— Благодарны? — неуверенно спросил Тейт.
— Несказанно. Видите ли, я знаю о прискорбных разногласиях, возникших между доктором Мэллори и его ученым коллегой, Питером Фоуком. Создается впечатление, что даже в самых избранных кругах в период столь беспрецедентного стресса…
— Вы больше не увидите, — прервал его Веласко, — чтобы этот ваш Питер долбаный Фоук при всех его долбаных барских замашках вращался в этих ваших долбаных кругах. — Он выдержал театральную паузу. — Его застали в постели с девочкой, которой не было и двенадцати, вот так-то!
— Не может быть! — столь же театрально отшатнулся Олифант. — Фоук? Но, конечно же…
— Так оно и было, — заверил его Тейт. — В Брайтоне. И те, кто застукал этого козла, начистили ему хлебало до блеска, а потом вышвырнули на улицу без порток!
— Но мы тут ни при чем, — решительно заявил Веласко. — И никто не докажет обратного.
— У нас теперь новый образ мышления, — Тейт выпятил свою цыплячью грудь, чтобы лучше был виден значок; покрасневший от джина кончик его носа влажно поблескивал, — теперь нет терпимости к декадансу, хоть среди ученых, хоть где. При Байроне тайный разврат расцвел махровым цветом, и кому это знать, как не вам, Фрейзер!
Фрейзер буквально онемел от подобной наглости, а Тейт уже повернулся к Олифанту:
— Этот смрад был делом рук Неда Лудда, мистер, вот вам и вся его история!
— Саботаж в гигантских масштабах, — многозначительно возгласил Веласко, словно читая по бумажке, — при подстрекательстве заговорщиков из самых высших кругов общества! Но среди нас еще остались истинные патриоты, готовые искоренить это зло!
Веласков терьер истерически заскулил; по лицу Фрейзера было видно, что он готов придушить обоих — и человека, и собаку.
— Мы — парламентские следователи, — сказал Тейт, — пришедшие сюда по служебным делам. Не думаю, чтобы вы решились нас задержать.
Олифант предостерегающе положил руку на рукав Фрейзера.
Веласко торжествующе ухмыльнулся, успокоил своего нервического кобелька и гордо направился к лестнице; Тейт последовал за напарником. Сверху доносился бешеный лай, едва не заглушаемый хриплыми выкриками.
— Они работают на Эгремонта, — сказал Олифант.
Фрейзер брезгливо поморщился. Брезгливо и, пожалуй, удивленно.
— Идемте, Фрейзер, больше нам здесь делать нечего. Полагаю, вы позаботились о кебе?
* * *Мори Аринори, самый любимый из японских учеников Олифанта, безмерно восхищался всем британским. В обычные дни Олифант завтракал очень легко либо не завтракал вовсе, но иногда он подвергал себя испытанию плотным «английским» завтраком, на радость Мори, который ради таких случаев наряжался в костюм из самого толстого, какой только бывает, твида и с галстуком в клеточку цветов «Королевского ирландского ордена паровых механиков».
Парадокс, парадокс забавный и печальный, думал Олифант, глядя, как Мори намазывает тост джемом. Сам он испытывал ностальгию по Японии. Пребывание в Эдо, где Олифант служил первым секретарем при Резерфорде Олкоке, привило ему любовь к приглушенным краскам и тончайшим текстурам мира ритуала и полутонов. Теперь он тосковал по стуку дождя о промасленную бумагу, по кивающим головкам полевых цветов вдоль крошечных аллей, по тусклому свету бумажных фонариков, по запахам и теням Нижнего Города…
— Орифант-сан, тосты очень хорошие, просто великолепные! Вы печальны, Орифант-сан?
— Нет, мистер Мори, вовсе нет. — Олифант взял еще ломтик бекона, хотя и не испытывал ни малейшего голода. Он решительно изгнал из головы мелькнувшее было воспоминание об утренней ванне, о черной липкой резине. — Я вспоминаю Эдо. Этот город полон бесконечного очарования.
Мори дожевал хлеб, глядя на Олифанта черными блестящими глазами, потом умело промокнул губы салфеткой.
— «Очарование». Ваше слово для старых обычаев. Старые обычаи связывают руки моему народу. Не далее как на этой неделе я отослал в Сацумэ свою статью против ношения мечей.
Его глаза скользнули по левой руке Олифанта, по скрюченным пальцам. Скрытый под манжетой шрам отозвался тянущей болью.
— Но, мистер Мори, — Олифант отложил серебряную вилку, с радостью позабыв о беконе, — в вашей стране меч является узловым символом феодальной этики и связанных с нею чувств, его почитают почти наравне с сюзереном.
— Отвратительный обычай грубой и дикой эпохи, — улыбнулся Мори. — Будет очень полезно от него избавиться, Орифант-сан. Век прогресса! — (Его любимое выражение.)
Олифант тоже улыбнулся. Мори сочетал в
