— Так он что, признался в саботаже?
— Нет. В этом он не признался. Отказывался до самого конца. Он признал только то, что прогнал через «Наполеона» некую последовательность перфокарт, некую математическую формулу.
Олифант смотрел, как дым его сигары спиралью поднимается к лепному потолку.
— Формула доставлена из Лондона, — продолжал Арсло. — Он получил ее от некоей англичанки. По имени Сибил Джерард.
— Вы пытались произвести анализ этой формулы?
— Нет. Она была украдена, как утверждал наш жаккардинец, женщиной, известной ему как Флора Бартелл, американка.
— Ясно.
— Так скажите же мне, что вам ясно, поскольку сам я блуждаю в потемках.
Всевидящее Око. Невыносимое давление его взгляда.
Олифант медлил. Столбик сигарного пепла обломился и упал на ковер.
— Мне еще надо повидаться с Сибил Джерард, — сказал он наконец, — однако может статься, что я буду в состоянии предоставить вам информацию по упомянутой вами формуле. Или даже ее копию. Я не могу давать никаких твердых обещаний, пока не побеседую с упомянутой леди, наедине и не торопясь.
Арсло молчал, его застывшие глаза глядели куда-то очень далеко, сквозь Олифанта.
— Мы можем это устроить, — кивнул он наконец.
— Насколько я понимаю, она не под стражей?
— Скажем так, мы знаем обо всех ее передвижениях.
— Вы оставляете ей видимость свободы, ни на секунду не выпуская из виду?
— Совершенно верно. Если мы возьмем ее сейчас и она ничего не покажет, ниточка оборвется.
— Ваши методы, Арсло, как всегда, безупречны. И когда может быть устроена эта встреча?
Око, давление, грохот пульса в ушах.
— Сегодня вечером, если пожелаете, — сказал месье Арсло из Полис-де-Шато, чуть поправляя широкий, шитый золотом галстук.
* * *Стены «Кафе де л’Юнивер» украшали живописные полотна, зеркала с гравировками и эмалированные таблички, прославляющие вездесущую продукцию Перно. Картины представляли собой либо кошмарную мазню, выполненную, похоже, в подражание машинной печати, либо странные геометрические экзерсисы, приводящие на ум беспрестанное движение кубиков кинотропа. Наблюдались здесь и некоторые творцы этих, с позволения сказать, произведений искусства: длинноволосые парни в бархатных беретах, чьи вельветовые брюки были перемазаны краской и табачным пеплом. Но основная часть посетителей — если верить спутнику Олифанта, некоему Жану Беро, — состояла из кинотропистов. Эти аристократы Латинского квартала либо выпивали за круглыми мраморными столиками в компании облаченных в черное гризеток, либо разглагольствовали о теоретических вопросах перед небольшими группками своих коллег.
Беро, один из мушаров[475] Люсьена Арсло, называл кинотропистов «тусовка». Одетый в коричневый, радикального галльского покроя костюм, свеженький и розовощекий, как молочный поросенок, он запивал мятный ликер минеральной водой «Виттель» и немедленно вызвал у Олифанта острую неприязнь. Кинотрописты предпочитали абсент. Олифант, благоразумно ограничившийся красным вином, с любопытством наблюдал за ритуальными перемещениями стакана, графина с водой, кусочка сахара и ложечки, похожей на миниатюрный совок.
— Абсент — самый верный путь к туберкулезу, — высказался Беро.
— Почему вы считаете, что мадам Турнашон может появиться сегодня в этом кафе, Беро?
— Она на короткой ноге с тусовкой, — пожал плечами мушар. — Мадам бывает и у Маделон, и у Батиффоль, но только здесь, в «л’Юнивер», она находит нечто вроде дружеского общения.
— И почему бы это?
— Потому что она была любовницей Готье. Нужно учитывать, месье, что он был тут чем-то вроде принца. Связь с Готье неизбежно ограничила ее контакты с обычным обществом. Он научил ее французскому — тому немногому, что она знает.
— А что она, по-вашему, за женщина?
— Довольно красивая, но вот только, — ухмыльнулся Беро, — холодная, как рыба. Не симпатичная. Типичная англичанка.
— Когда она появится, Беро… если она появится, — вы немедленно удалитесь.
Беро недоуменно вскинул брови:
— Напротив, месье…
— Вы уйдете, Беро. Откланяетесь. — Отмеренная пауза. — Испаритесь.
Накладные плечи коричневого костюма приподнялись.
— Вы скажете кучеру, чтобы он меня ждал, и стенографисту тоже. А как этот стенографист, Беро, у него приличный английский? Мой друг — мой очень хороший друг — месье Арсло заверил меня…
— Да, вполне приличный! И месье… — Беро вскочил так быстро, что едва не опрокинул стул. — Это она!
Женщина, входившая в «л’Юнивер», выглядела модной парижанкой вполне приличного достатка. Стройная и светловолосая, она была одета в темную шерстяную юбку с кринолином, легкий, того же тона плащ и шляпку, отороченную норкой.
Пока Беро спешно ретировался в глубины кафе, Олифант встал; глаза женщины, очень живые и очень синие, поймали его взгляд. Он подошел к ней со шляпой в руке и поклонился.
— Прошу прощения, — сказал он по-английски. — Мы не представлены, но мне нужно срочно поговорить с вами по очень важному делу.
В огромных синих глазах проступало узнавание. Узнавание и страх.
— Сэр, вы принимаете меня за кого-то другого.
— Вы — Сибил Джерард.
Нижняя губа женщины дрогнула, и Олифант испытал внезапный прилив сильной, совершенно неожиданной симпатии.
— Я — Лоренс Олифант, мисс Джерард. Вы находитесь в большой опасности. Я хочу вам помочь.
— Это не мое имя, сэр. Позвольте мне пройти. Меня ждут друзья.
— Я знаю, что Эгремонт предал вас. И я понимаю, в чем заключалось его предательство.
При звуке этого имени Сибил вздрогнула, и Олифант на мгновение испугался, что сейчас придется бежать за нашатырным спиртом, однако она тут же взяла себя в руки и какую-то долю секунды внимательно его изучала.
— Я видела вас в «Гранде», — сказала она наконец. — Вы были в курительной с Хьюстоном и… Миком. У вас была рука на перевязи.
— Прошу вас, — сказал он, — присядьте за мой столик.
В противоречии с недавними словами Беро, Сибил заказала себе absinthe de vidangeur на вполне сносном французском.
— Вы знаете Ламартина, певца? — спросила она.
— К сожалению, нет.
— Это он его изобрел. «Абсент золотарей». Я не могу теперь пить абсент по-другому.
Появился официант с напитком, смесью абсента и красного вина.
— Тео всегда его заказывал и меня приучил, — сказала Сибил. — А теперь вот он… уехал. — Она выпила — красный бокал у красных губ. — Я знаю, что вы хотите увезти меня назад. И не пудрите мне мозги — уж фараонов-то я знаю как облупленных.
— Я совсем не намерен возвращать вас в Англию, мисс Джерард…
— Турнашон. Я — Сибил Турнашон. Француженка по браку.
— Ваш муж здесь, в Париже?
— Нет. — Сибил открыла граненый стальной медальон, висевший у нее на черной ленточке, и показала Олифанту дагеротипированную миниатюру красивого молодого человека. — Аристид погиб под Филадельфией, в этом кромешном аду. Он сражался на стороне Союза добровольцем. Он был самый настоящий, не такой, каких придумывают клакеры…
Сибил смотрела на крошечное изображение с неподдельной грустью, хотя Олифант догадывался, что она и в глаза не видела Аристида Турнашона.
— Насколько я понимаю, это был брак по расчету.
— Да. А вы приехали, чтобы увезти меня назад.
— Нет, мисс… Турнашон. Нет.
— Я вам не верю.
— А нужно верить. От этого зависит очень многое, и
