Лев аккуратно нагрузил на вилку омлет с помидором и почти донес их до рта, но внезапно замер и нахмурился:
— Да? — Он опустил вилку. — Не то чтобы такая возможность полностью исключалась, хотя бы на уровне слухов. Я скоро приду.
— Секретарша? — спросил Недертон.
— Тлен. Говорит, кто-то еще контактирует с нашим срезом. И это как-то связано с твоим полтером.
— Кто контактирует?
— Понятия не имею. Скоро все узнаем. — И Лев принялся за омлет.
Недертон последовал его примеру и — то ли какое-то долговременное действие «медичи» так сказалось, то ли временное избавление от Патни и печеночной ламинации — почувствовал, что омлет и помидор обрели вкус.
Красное лего, круглое, медленно выкатилось из-за блюда с апельсинами и, тихонько щелкнув, уже в виде кирпичика воссоединилось с желтым собратом. Недертон гадал, какую форму оно приняло, чтобы вскарабкаться по ножке стола.
Глава 17
ТополяЗря она вернулась в «Джиммис». Флинн поняла это, как только с порога окунулась в темноту, танцы, запах пива, легальной травки и самосада. Бык, высунувшись из зеркала, глазел на девчушку лет, наверное, четырнадцати. Диоды мигали под музон, который Флинн слышала первый раз и надеялась больше не услышать. Она чувствовала себя последним старьем в кафешке — старше допотопной мебели и стен. По-прежнему в доморощенной форме охранника. И она не нашла Мейкона с того края стоянки, где тусовались черные ребята и где он толкал леваки. Флинн думала спросить, что будет, если телик засветился у безбашей. А может, просто надеялась с кем-нибудь поговорить. Сэндвич, приготовленный на после смены, ей не зашел, и вообще чувство было такое, что она уже никогда в жизни не сможет есть.
А все та пакость в игре. Уродская игра. Все игры уродские. Отчего, отчего их делают такими блевотными?
Флинн взяла пиво. Ее телик дзинькнул: «Джиммис» записал бутылку в кредит. Нашла круглый угловой столик, невытертый, но, по счастью, пустой, и села, показывая всем видом: да, я мерзкая старушенция. У девушки, отпускавшей пиво, была в глазнице виза, как у Мейкона и Эдварда, — серебристая паутинка, через которую видишь глаз, наблюдающий то, что транслируют нанизанные на нее элементы. В «Мегамарте» тебе сканируют глазницу и фабят визу точно по ее форме, а левые еще не появились. На черной коже смотрится лучше, подумала Флинн, но в «Джиммис» они были на всех, и от этого — а особенно оттого, что находила их вид немного идиотичным, — она еще сильнее чувствовала себя старухой. Каждый год что-нибудь такое возникает.
— Посылалки не хватает посылать лесом все, что надо бы? — сказала Дженис, возникая из толпы. В руке у нее тоже было пиво.
— Есть отчасти, — согласилась Флинн, уже не чувствуя себя последним старьем.
Она машинально обвела взглядом забегаловку: Дженис и Мэдисон редко бывали порознь. Мэдисон сидел за столиком с двумя ребятами, у каждого на глазу серебрилась виза. Он походил на Тедди Рузвельта. Практически только это Флинн о Тедди Рузвельте и знала — что Мэдисон на него похож. Он носил усы, которые подстригал, но никогда не сбривал, круглые очки в тонкой титановой оправе и темно-зеленый разгрузочный жилет. Сукно жилета поела моль, сложные нагрудные карманы щетинились пишущими ручками и фонариками.
— Хочешь выпить в компании?
— В твоей — да, — ответила Флинн. Дженис всегда ей нравилась.
Дженис села. Как иногда бывает у женатых пар, они с Мэдисоном чем дальше, тем больше походили друг на друга. Дженис носила такие же очки в тонкой оправе, усов, правда, не отрастила. Они запросто могли поменяться одеждой, никто бы и не заметил. Сейчас на ней были камуфляжные штаны, почти наверняка его.
— Что-то у тебя вид невеселый.
— А мне и невесело. Волнуюсь из-за Бертона. Полез в драку с луканами, угодил в безовку. Никаких обвинений, просто задержали для общественного порядка.
— Знаю. Леон сказал Мэдисону.
— Он тут нашел халтурку, — продолжала Флинн, радуясь, что музыка заглушает ее слова от посторонних, и зная, что Дженис поймет про риск лишиться пенсии. — Я его подменяла.
Дженис подняла одну бровь:
— Не понравилось? А что это?
— Бета-тестинг какой-то извратной игрушки. Про маньяков или в таком роде.
— А ты играла во что-нибудь после того раза у нас дома? — Дженис пристально ее разглядывала.
— Только в эту. Дважды. — Флинн опять сделалось неуютно, но уже иначе. — Ты Мейкона видела?
— Он был здесь. Мэдисон с ним разговаривал.
— Вы тут часто бываете, ты и Мэдисон?
— А что, это на нас похоже?
— Такие все, блин, молодые.
— А мы не были молодые, когда сюда ходили? По крайней мере ты. Маленькая сестренка Бертона, — улыбнулась Дженис.
Песня закончилась, и со стороны парковки донеслось громовое тарахтенье мотоциклетного мотора.
— Коннер, — сказала Дженис. — Паршиво. Затеял разборку с теми парнями.
У Флинн на миг мелькнуло неприятное чувство, будто вернулись школьные годы. Она проследила взгляд Дженис. Пять амбалов с обесцвеченными волосами за столиком, уставленным пивными бутылками. Не баскетболисты, слишком квадратные. Наверное, американский футбол. Ни у одного не было визы. Двое встали, взяли за горлышко по пустой бутылке в каждую руку и направились к выходу.
— Он был здесь с час назад, — добавила Дженис. — Пил на парковке. Нельзя ему пить — с таблетками выходит адская смесь. Один из тех ребят что-то сказал. Мэдисон вмешался, так что до драки не дошло. Коннер уехал.
Снаружи донесся звон бьющегося стекла. Заиграла следующая песня. Флинн встала и пошла к двери, думая про себя, что эта песня нравится ей еще меньше предыдущей.
Двое футболистов стояли на крыльце, и сейчас стало видно, насколько они пьяны. Фонари на тонких шестах ярко освещали «тарантул» в центре гравийной площадки, тарахтевший и трясшийся, вонявший на всю парковку вторичным жиром. Голова Коннера торчала вперед под всегдашним мучительным углом, один глаз был скрыт за чем-то вроде монокля.
— Вали в жопу, Пенске! — крикнул футболист почти веселым от пьяного куража голосом и запустил вторую бутылку. Она разбилась о лобовое стекло трицикла; осколки брызнули в сторону, не задев Коннера.
Тот улыбнулся и чуть мотнул головой. Что-то качнулось над «тарантулом», выше трех высоких шин, между которыми полулежал обрубок, оставшийся от тела Коннера.
Флинн прошла между футболистами, спустилась по ступенькам на гравий. Парни умолкли — она была старше их, незнакомая, с ног до головы в черном. Коннер увидел ее. Снова шевельнул головой. Флинн слышала, как хрустит под ногами, как бьются мошки о фонари, хотя непонятно, как можно было что-то различить за оглушительным тарахтеньем.
Совсем близко подходить не стала: Коннеру бы пришлось тянуть шею, чтобы смотреть ей в лицо.
— Флинн, сестра Бертона, — сказала она.
Взгляд через монокль, улыбка.
— Клевая сестренка, — процедил Коннер.
Флинн подняла взгляд и увидела тонкий членистый скорпионий хвост, управляемый моноклем. Видимо, Коннер нарочно выкрасил его в черный цвет для незаметности. Флинн не могла разглядеть, что на конце.
