Она вдруг сказала:
— Я вот возьму и поеду на Стэнхоп-Гейт и спрошу дорогого Джолиона.
— Это еще зачем? — сказал Джемс, забирая в кулак одну из своих бакенбард. — Только и дождешься, что он даст тебе нахлобучку!
То ли устрашенная этой перспективой, то ли по другим причинам, но Джули, видимо, раздумала ехать; она перестала обмахиваться, и лицо ее привяло то выражение, из-за которого в семье создалась поговорка: "Такой-то? Ну! Настоящая Джули".
Джемс, однако, уже истощил свой недельный запас новостей.
— Я вижу, Эмили, — сказал он, — тебе хочется домой. Да и лошади, наверно, застоялись.
Справедливость этого утверждения никогда не подвергалась проверке, так как Эмили всякий раз тотчас вставала и говорила: "Прощайте, дорогие. Передайте от нас привет Тимоти".
Так было и на этот раз. Она легонько перецеловала всех тетушек в щеку и вышла из комнаты раньше, чем Джемс вспомнил — как он после жаловался ей в карете, — что именно он должен был у них спросить; а ведь он, собственно, ради этого и приехал!
Когда они удалились, тетя Эстер, поглядев сперва на одну сестру, потом на другую, окутала "Тайну леди Одли" своей шалью и вышла на цыпочках. Она знала, что теперь будет. Тетя Джули дрожащими руками взяла доску для солитера. Вот она, решительная минута! И она ждала, изредка переставляя шарики мокрыми от пота пальцами и украдкой поглядывая на прямую фигуру, затянутую в черный шелк со стеклярусной отделкой и камеей у ворота. Она решила, что ни за что не заговорит первой, и вдруг сказала:
— Ну что ж ты молчишь, Энн?
Тетя Энн встретила ее взгляд своими серыми глазами, которые так хорошо видели вдаль, и промолвила:
— Ты слышала, что говорили Джемс и Суизин.
— Я не выгоню эту собачку, — сказала тетя Джули. — Не выгоню, и все! Кровь стучала у нее в висках, я сама она постукивала ботинком об пол.
— Будь это действительно хорошая собачка, она бы не убежала и не потерялась. Но собачкам этого пола нельзя доверять. Пора бы тебе это знать. Джули, в твои годы. Теперь мы одни — я могу говорить открыто. Она, конечно, будет приводить сюда кавалеров.
Тетя Джули сунула палец в рот, пососала его, вынула и сказала:
— Мне надоело, что со мной обращаются, как с ребенком.
Тетя Энн бесстрастно ответила:
— Тебе следовало бы каломеля принять: разводишь тут истерики! Мы никогда не держали собак.
— Я вам и не предлагаю, — сказала тетя Джули. — Это будет моя собака. Я… я… — Она не решалась заговорить о том, что лежало у нее на сердце, о своей жажде быть любимой — это… это значило бы пускаться в излияния!..
— Нельзя оставлять у себя то, что не твое, — сказала тетя Энн. — Ты сама это прекрасно понимаешь.
— Я помещу объявление в газетах; если хозяин отыщется, я ее отдам. Но она сама пошла за мной, по своей воле. А жить она может внизу. Тимоти никогда ее и не увидит.
— Она станет пачкать ковры, — сказала тетя Энн, — и лаять по ночам. У нас покоя не будет.
— Надоел мне покой, — сказала тетя Джули, громыхая по доске стеклянными шариками. — Надоел покой и надоело беречь вещи — все беречь и беречь… так что, под конец, уже не я… не ты… уже не они тебе, а ты им принадлежишь!
Тетя Энн воздела вверх свои худые, бледные руки.
— Ты сама не понимаешь, что говоришь! Кто не умеет беречь вещи, тот не достоин их иметь.
— Вещи, вещи! Надоели мне вещи! Я хочу что-нибудь живое. Хочу вот эту собачку. А если вы мне не дадите, я уеду и возьму ее с собой. Вот вам!
Таких бунтарских речей еще никогда не слыхали эти стены! Тетя Энн сказала очень тихо:
— Ты не можешь уехать, Джули; у тебя нет денег. Так что незачем об этом и говорить.
— Джолион даст мне денег; он не позволит вам меня тиранить.
Морщинка боли залегла между старческих глаз тети Эмн.
— Разве я тебя тираню? — сказала она. — Ты забываешься!
Целую минуту тетя Джули молчала, глядя то на свои дергающиеся пальцы, то на изрезанное морщинами, бледное, как слоновая кость, лицо старшей сестры. Слезы раскаяния подступили у нее к глазам. Дорогая Энн так стара… и доктор всегда говорит!.. Джули поспешно достала носовой платочек.
— Я… я… я так расстроилась… Я не хотела… дорогая Энн… я… Слова вперемежку с рыданиями спотыкались у нее на губах. — Но мне т-так хо… хочется эту с-соб… бачку!
Воцарилось молчание, нарушаемое лишь ее всхлипываниями.
Потом прозвучал голос тети Энн — спокойный, чуть-чуть дрожащий:
— Хорошо, милочка. Нам придется многим пожертвовать, но если это может сделать тебя счастливее…
— О! о! — зарыдала тетя Джули. — О! о!
Крупная слеза упала на доску для солитера, и тетя Джули вытерла ее платочком.
ГОНДЕКУТЕР, 1880
Летом 1880 года Джемс Форсайт, уйдя пораньше из своей конторы в Сити и повстречав возле Конногвардейских казарм своего старинного приятеля Трэкуэра, пошел рядом с ним и так начал разговор:
— Что-то мне нездоровится.
— Ну-у? — сказал его приятель. — А вид у вас веселенький. Вы куда? В клуб?
— Нет, — сказал Джемс. — К Джобсону. Сегодня там продают Смелтеровокую коллекцию. Вряд ли будет что путное, но я решил поглядеть.
— Смелтеровские картины? Его "Амура и Пискею", как он выражался? Так ведь и не научился говорить по-человечески.
— Не знаю, с чего ему было умирать, — сказал Джемс. — Ему еще и семидесяти не было. А хороший у него был портвейн 47-го года!
— Да. И темный херес.
Джемс покачал головой.
— Вредно для печени. Я сейчас прошелся пешком
