— Просите, Джеймс, — ответил Эдриен и подумал: "Если это не Динни, значит, я совсем выжил из ума". — О, Динни! Взгляни-ка. Канробер считает эту челюсть претринильской. Мокли — позднепилтдаунской, Элдон П. Бербенк — родезийской. А я утверждаю, что это просто Homo sapiens. Ты только посмотри на этот коренной зуб…
— Я смотрю, дядя Эдриен.
— Совершенно как у человека. Его хозяину была знакома зубная боль, а это несомненный признак эстетического развития. Недаром альтамиранская живопись и кроманьонская пещера найдены одновременно. Этот парень был Homo sapiens.
— Зубная боль — признак мудрости? Забавно! Я приехала повидаться с дядей Хилери и дядей Лоренсом, но решила сначала позавтракать с вами, чтобы чувствовать себя увереннее.
— Тогда пойдём в "Болгарское кафе".
— Почему именно туда?
— Потому что там хорошо кормят. Это сейчас рекламный ресторан, дорогая. Следовательно, там можно рассчитывать на умеренные цены. Хочешь попудрить носик?
— Да.
— В таком случае — вон в ту дверь.
Динни вышла. Эдриен стоял, поглаживая бородку и соображая, что можно заказать на восемнадцать шиллингов шесть пенсов. Будучи общественным деятелем без частных доходов, он редко имел в кармане больше фунта.
— Дядя Эдриен, — спросила Динни, когда им подали яичницу поболгарски, — что вам известно о профессоре Халлорсене?
— Это тот, который ездил в Боливию искать истоки цивилизации?
— Да, и взял с собой Хьюберта.
— А! И, насколько я понимаю, бросил его?
— Вы с ним встречались?
— Да. Я столкнулся с ним в тысяча девятьсот двадцатом, взбираясь на Малого грешника в Доломитовых Альпах.
— Он вам понравился?
— Нет.
— Почему?
— Видишь ли, он был вызывающе молод и побил меня по всем статьям. К тому же он напоминал мне игрока в бейсбол. Ты видела, как играют в бейсбол?
— Нет.
— А я видел один раз в Вашингтоне. Издеваешься над противником, чтобы вывести его из себя. Когда он бьёт по мячу, орёшь ему под руку: "Эх ты, вояка!", "Ну и ловкач!", "Президент Вильсон!", "Старая дохлятина!" и прочее в том же роде. Таков уж ритуал. Важно одно — выиграть любой ценой.
— Вы тоже за выигрыш любой ценой?
— Разве в таких вещах сознаются, Динни?
— Значит, как только доходит до дела, все поступают так же?
— Я знаю только, что так бывает, Динни, — даже в политике.
— А вы сами, дядя, согласились бы выиграть любой ценой?
— Вероятно.
— Вы-то — нет, а я — да.
— Ты очень любезна, дорогая, но зачем такое самобичевание.
— Потому что история с Хьюбертом сделала меня кровожадной, как москит. Вчера я целую ночь читала его дневник.
— Женщина ещё не утратила своей божественной безответственности, задумчиво вставил Эдриен.
— Вы полагаете, что нам угрожает её потеря?
— Нет. Что бы там ни говорили представительницы вашего пола, вам никогда не уничтожить в мужчинах врождённого стремления опекать вас.
— Дядя Эдриен, чем легче всего уничтожить такого человека, как Халлорсен?
— Если не прибегать к палке, — насмешкой.
— Его гипотеза о боливийской культуре абсурдна, правда?
— Совершенно. Там, конечно, попадаются кое-какие любопытные каменные чудища, происхождение которых не выяснено, но теория Халлорсена, насколько я понимаю, не выдерживает критики. Только помни, дорогая: во всё это окажется замешанным и Хьюберт.
— Не в научном плане: он же ведал только транспортом, — улыбнулась Динни, в упор взглянув на дядю. — Было бы неплохо высмеять этого шарлатана. Вы бы великолепно справились с этим, дядя.
— Змея!
— Разве разоблачать шарлатанов не долг честного учёного?
— Будь Халлорсен англичанином, — пожалуй. Но он американец, а это меняет дело.
— Почему? Я полагаю, наука стоит выше государственных границ?
— Только в теории. Практически же кое на что приходится закрывать глаза. Американцы очень обидчивы. Помнишь, какой шум они подняли недавно из-за эволюции? Если бы мы позволили себе посмеяться, дело могло дойти чуть ли не до войны.
— Но ведь большинство американцев и сами смеялись.
— Верно. Но они не желают, чтобы иностранцы смеялись над их соотечественниками. Положить тебе суфле по-софийски?
Они молча продолжали завтракать, сочувственно поглядывая друг на друга. Динни думала: "Его морщины мне нравятся, и бородка у него симпатичная". Эдриен размышлял: "Как приятно, что носик у неё чуть-чуть вздёрнутый. У меня очаровательные племянницы и племянники". Наконец девушка заговорила:
— Дядя Эдриен, вы всё-таки постарайтесь придумать, как наказать этого человека за то, что он так подло поступил с Хьюбертом.
— Где он сейчас?
— Хьюберт говорит, что в Штатах.
— А известно ли тебе, дорогая, что семейственность — вещь не слишком похвальная?
— Точно так же, как несправедливость, дядя. А кровь гуще воды.
— А это вино, — заметил Эдриен с гримасой, — гуще и той, и другой.
Зачем тебе вдруг понадобился Хилери?
— Хочу поклянчить, чтобы он представил меня лорду Саксендену.
— Это зачем?
— Отец говорит, что он влиятелен.
— Значит, ты намерена, как говорится, нажать на все пружины?
Динни утвердительно кивнула.
— Но ведь порядочный и щепетильный человек не способен с успехом нажимать на все пружины.
Брови девушки дрогнули, широкая улыбка обнажила ровные белые зубы.
— А я никогда такой и не была, милый дядя.
— Посмотрим. Пока что — вот сигареты. Реклама не врёт — в самом деле превосходные. Хочешь?
Динни раскурила сигарету, затянулась и спросила:
— Вы видели дедушку Катберта, дядя Эдриен?
— Да. Величавая кончина. Прямо не покойник, а изваяние. Жаль дядю Катберта: был превосходным дипломатом, а растратил себя на церковь.
— Я видела его только два раза. Значит, он тоже не мог добиться своего, потому что, нажав на все пружины, утратил бы своё достоинство? Вы это хотели сказать?
— Не совсем. Умение нажимать на все пружины было не так уж важно при его светскости и обаянии.
— В чём же тогда секрет? В манерах?
— Да, в манерах в широком смысле слова. Он — один из последних, кто обладал ими.
— Ну, дядя, я должна идти. Пожелайте мне оказаться непорядочной и толстокожей.
— А я, — сказал Эдриен, — вернусь к челюсти новогвинейца, которой рассчитываю поразить моих учёных собратьев. Если Хьюберту можно помочь честным путём, всё будет сделано. Во всяком случае, буду иметь его в виду. Передавай ему привет, дорогая. До свиданья.
Они расстались, и Эдриен возвратился в музей. Но, снова склонившись над челюстью, он думал отнюдь не об этой находке. Конечно, Эдриен уже достиг тех лет, когда кровь в жилах скромного одинокого мужчины начинает замедлять свой бег, и его увлечение Дианой Ферз, начавшееся задолго до её рокового замужества, носило в значительной мере альтруистический характер. Он жаждал счастья не столько для себя, сколько для неё и, непрестанно думая о Диане, всегда руководствовался при этом одной мыслью: "Как будет лучше ей?" Эдриен столько лет прожил вдали от неё, что ни о какой навязчивости (и без того ему несвойственной) с его стороны вообще не могло быть речи. Но овал её спокойного и немного печального лица, чёрные глаза, очаровательный нос и губы всё-таки заслоняли очертания челюстей, берцовых костей и прочих увлекательных предметов его разысканий. Диана с двумя детьми занимала небольшой дом в Челси и жила на средства мужа, который вот уже четыре года состоял пациентом частной психиатрической
