— Ваш брат чертовски умён. Страшно рад, что познакомился с ним.
— Благодарю вас, Блор, не надо, — бросила Динни дворецкому. — Дайте лучше холодную куропатку. Мистер Тесбери тоже съест что-нибудь холодное.
— Говядины, сэр? Телятины? Куропатку?
— Куропатку. Благодарю вас.
— Я однажды видела, как заяц мыл уши, — вставила девушка.
— Когда у вас такой вид, — сказал молодой Тесбери, — я просто…
— Какой такой?
— Ну, словно вас нет.
— Весьма признательна.
— Динни, — спросил сэр Лоренс, — кто это сказал, что мир похож на устрицу? А по-моему — на улитку. Как ты считаешь?
— Я не очень разбираюсь в моллюсках, дядя Лоренс.
— Твоё счастье. Эта брюхоногая пародия на чувство собственного достоинства — единственное осязаемое воплощение американского идеализма. Американцы так стараются ей подражать, что готовы даже употреблять её в пищу. Стоит американцам от этого отказаться, как они станут реалистами и вступят в Лигу наций. Тогда нам конец.
Но Динни не слушала, — она наблюдала за лицом Хьюберта. Взгляд его больше не светился тоской, глаза были прикованы к глубоким манящим глазам Джин. Динни вздохнула.
— Совершенно верно, — подхватил сэр Лоренс. — Мы, к сожалению, не доживём до того дня, когда американцы перестанут подражать улитке и вступят в Лигу наций. В конце концов, — продолжал он, прищурив левый глаз, она создана американцем и представляет собой единственное разумное начинание нашей эпохи. Тем не менее она вызывает непреодолимое отвращение у почитателей другого американца по имени Монро, который умер в тысяча восемьсот тридцать первом году и о котором люди типа Саксендена никогда не вспоминают без насмешки.
Выпад, глумленье и грубый пинок. Редкие фразы, но как они злобны!..Читала ты эту вещь Элроя Флеккера?
— Да, — ответила поражённая Динни. — Хьюберт цитирует его в дневнике. Я прочла это место лорду Саксендену. Как раз на нём он заснул.
— Похоже на него. Но не забывай, Динни: Бантам дьявольски хитёр и великолепно знает мир, в котором живёт. Допускаю, что ты предпочтёшь умереть, чем жить в таком мире, но ведь в нём и без того недавно умерло десять миллионов более или менее молодых людей. Не помню, — задумчиво заключил сэр Лоренс, — когда ещё за собственным столом меня кормили лучше, чем в последние дни. На твою тётку что-то нашло.
После завтрака, затеяв партию в крокет — она сама с Аденом Тесбери против его отца и тёти Уилмет, Динни стала свидетельницей того, как Джин с Хьюбертом отправились осматривать грядки портулака. Последние тянулись от заброшенного огорода до старого фруктового сада, за которым простирались луга и начинался подъём.
«Они не ограничатся портулаком», — решила она.
В самом деле, закончилась уже вторая партия, когда Динни снова увидела их. Они возвращались другой дорогой и были поглощены разговором. «Вот самая быстрая победа, которая когда-либо одержана на свете!» — подумала она, изо всех сил ударив по шару священника.
— Боже милостивый! — простонал совершенно уничтоженный церковнослужитель.
Тётя Уилмет, прямая, как гренадер, громогласно изрекла:
— Чёрт побери, Динни, ты просто невозможна!..
Вечером Динни ехала рядом с братом в их открытой машине и молчала, приучая себя к мысли о втором месте, на которое ей, видимо, придётся теперь отступить. Она добилась того, на что надеялась, и, несмотря на это, была удручена. До сих пор она занимала в жизни Хьюберта первое место. Девушке потребовалось все её философское спокойствие, чтобы примириться с улыбкой, то и дело мелькавшей на губах брата.
— Ну, какого ты мнения о наших родственниках?
— Он славный парень. По-моему, неравнодушен к тебе.
— В самом деле? Когда им лучше приехать к нам, как ты считаешь?
— В любое время.
— На будущей неделе?
— Прекрасно.
Видя, что Хьюберт не склонен к разговорам, Динни отдалась созерцанию красоты медленно угасавшего дня. Возвышенность Уэнтедж и дорога на Фарингдон были озарены ровным сиянием заката. Впереди громоздились Уиттенхемские холмы, и тень их скрывала от глаз подъем дороги. Хьюберт взял вправо, машина выехала на мост. На середине его девушка тронула брата за руку:
— Вон тут мы видели с тобой зимородков. Помнишь, Хьюберт?
Хьюберт остановил машину. Они смотрели на тихую безлюдную реку, у которой так привольно живётся весёлым птицам. Брызги меркнущего света, пробиваясь сквозь ветви ив, падали на южный берег. Темза кажется здесь самой мирной, самой покорной прихотям человека рекой на свете и в то же время, спокойно, но безостановочно струясь по светлым полям мимо деревьев, склонившихся к её невозмутимо чистым водам, живёт своей жизнью, обособленной и прекрасной.
— Три тысячи лет назад, — внезапно сказал Хьюберт, — эта древняя река текла по непроходимой чаще и была таким же хаотическим потоком, какие я видел в джунглях.
Он повёл машину дальше. Теперь солнце светило им в спину, и казалось, что они въезжают в какой-то неестественный, нарочно нарисованный для них простор.
Так они ехали до тех пор, пока в небе не угас пожар заката и одинокие вечерние птицы не взмыли над потемневшими сжатыми полями.
У ворот Кондафорда Динни вылезла и, напевая сквозь зубы: «Она была пастушкой, ах, какой прекрасной!» — посмотрела брату в лицо. Но он возился с машиной и не уловил связи между словами и взглядом.
Глава 12
Характер человека, относящегося к молчаливой разновидности молодых англичан, трудно поддаётся определению. Если же человек относится к их разговорчивой разновидности, сделать это довольно просто. Его манеры и привычки бросаются в глаза, хотя отнюдь не показательны для национального типа. Шумный, склонный все критиковать и все высмеивать, знающий все на свете и признающий только себе подобных, он напоминает ту радужную плёнку на поверхности болота, под которой залегает торф. Он неизменно блистает умением говорить и ничего не сказать; те же, чья жизнь посвящена практическому применению заложенной в них энергии, не становятся менее энергичными оттого, что их никто не слышит. Непрестанно декларируемые чувства перестают быть чувствами, а чувствам, которые никогда не заявляют о себе, молчаливость придаёт особую глубину. Хьюберт не казался энергичным, но не был и флегматичным. У него отсутствовали даже внешние приметы молчаливой разновидности англичанина. Воспитанный, восприимчивый и неглупый, он судил о людях и событиях трезво и с такой меткостью, которая поразила бы его разговорчивых соотечественников, если бы он не так упорно избегал высказывать свои суждения вслух. К тому же до последнего времени у него не было для этого ни досуга, ни удобного случая. Однако, встретив его в курительной, или за обеденным столом, или в любом другом месте, где можно блеснуть красноречием, вы сразу же догадывались, что ни досуг, ни удобный случай не сделают его разговорчивым. Он рано ушёл на войну,
