Она глядела ему в лицо, но видела только светлые круглые глаза и слегка выпяченную нижнюю губу. Наверно, так же смотрят на бога! При этой эксцентричной мысли девушку бросило в трепет, и губы её сложились в слабую отчаянную улыбку.
— Могу я задать вам один вопрос, мисс Черрел?
— Да, — задыхаясь выдавила Динни.
— Сколько страниц дневника написано после возвращения вашего брата?
Она широко открыла глаза; затем её словно ужалило, смысл вопроса дошёл до неё.
— Ни одной! О, ни одной! Весь дневник написан там, во время экспедиции.
И девушка вскочила на ноги.
— Могу я узнать, откуда вам это известно?
— Мой брат… — Только сейчас она осознала, что у неё нет никаких доказательств, кроме слова Хьюберта, — …мой брат мне так сказал.
— Его слово священно для вас?
У Динни осталось достаточно юмора, чтобы не взорваться, но голову она всё-таки вздёрнула:
— Да, священно. Мой брат солдат и…
Она резко оборвала фразу и, увидев, как выпятилась нижняя губа, возненавидела себя за то, что употребила такое избитое выражение.
— Несомненно, несомненно! Но вы, конечно, понимаете, насколько важен этот момент?
— У меня есть оригинал… — пробормотала Динни. (Ох, почему она не захватила тетрадь!) — По нему ясно видно… Я хочу сказать, что он весь грязный и захватанный. Вы можете посмотреть его, когда угодно. Если прикажете, я…
Он снова сделал предупредительный жест:
— Не беспокойтесь. Вы очень преданы брату, мисс Черрел?
Губы Динни задрожали.
— Беспредельно. Мы все.
— Я слышал, он недавно женился?
— Да, только что.
— Ваш брат был ранен на войне?
— Да. Пулевое ранение в левую ногу.
— Рука не задета?
Снова укол!
— Нет!
Короткое словечко прозвучало как выстрел. Они стояли, глядя друг на друга полминуты, минуту; слова мольбы и негодования, бессвязные слова рвались с её губ, но она остановила их, зажала их рукой. Он кивнул:
— Благодарю вас, мисс Черрел. Благодарю.
Голова его склонилась набок, он повернулся и, как будто неся её на подносе, пошёл к дверям кабинета. Когда он исчез, Динни закрыла лицо руками. Что она наделала? Зачем восстановила его против себя? Она провела руками по лицу, по телу и замерла, стиснув их, уставившись на дверь, в которую он вышел, и дрожа с ног до головы. Дверь опять открылась, и вошёл Бобби Феррар. Динни увидела его зубы. Он кивнул ей, закрыл дверь и произнёс:
— Всё в порядке.
Динни отвернулась к окну. Уже стемнело, но если бы даже было светло, девушка всё равно ничего бы не видела. В порядке! В порядке! Она прижала кулаки в глазам, обернулась и вслепую протянула обе руки вперёд.
Руки не были приняты, но голос Бобби Феррара сказал:
— Счастлив за вас.
— Я думала, что все испортила.
Теперь Динни увидела его глаза, круглые, как у щенка.
— Не прими он решение заранее, он не стал бы разговаривать с вами, мисс Черрел. В конце концов, он не такой уж бесчувственный. Признаюсь вам: за завтраком он виделся с судьёй, разбиравшим дело… Это сильно помогло.
«Значит, я прошла через эту муку напрасно!» — подумала Динни.
— Он прочёл предисловие, мистер Феррар?
— Нет, и хорошо: оно скорее навредило бы. По существу, мы всем обязаны судье. Но вы произвели на него хорошее впечатление, мисс Черрел. Он сказал, что вы прозрачная.
— О!
Бобби Феррар взял со стола маленький красный томик, любовно взглянул на него и сунул в карман:
— Пойдём?
Выйдя на Уайтхолл, Динни вздохнула так глубоко, что этот долгий, отчаянный, желанный глоток, казалось, вобрал в себя весь туман ноября.
— На почту! — воскликнула она. — Как вы думаете, он не возьмёт решение назад?
— Он дал мне слово. Ваш брат будет освобождён сегодня же.
— О, мистер Феррар!
Слезы неожиданно хлынули у неё из глаз. Она отвернулась, чтобы скрыть их, а когда повернулась обратно, Бобби уже не было.
Глава 37
Отправив телеграммы отцу и Джин, позвонив Флёр, Эдриену и Хилери, Динни помчалась в такси на Маунт-стрит и ворвалась в кабинет к дяде.
— Что случилось, Динни?
— Спасён!
— Благодаря тебе!
— Нет, благодаря судье. Так сказал Бобби Феррар. А я чуть все не испортила, дядя.
— Позвони.
Динни позвонила.
— Блор, доложите леди Монт, что я прошу её прийти.
— Хорошие новости, Блор! Мистер Хьюберт освобождён.
— Благодарю вас, мисс. Я ставил шесть против четырёх, что так и будет.
— Как мы отметим это событие, Динни?
— Я должна ехать в Кондафорд, дядя.
— Поедешь после обеда. Сначала выпьем. А как же Хьюберт? Кто его встретит?
— Дядя Эдриен сказал, что мне лучше не ходить. Он съездит за ним сам. Хьюберт, конечно, отправится к себе на квартиру и дождётся Джин.
Сэр Лоренс лукаво взглянул на племянницу.
— Откуда она прилетит?
— Из Брюсселя.
— Так вот где был центр операций! Конец этой затеи радует меня не меньше, чем освобождение Хьюберта. В наши дни такие штуки никому не сходят с рук, Динни.
— Могло и сойти, — возразила девушка. Теперь, когда необходимость в побеге отпала, мысль о нём казалась девушке менее фантастической. — Тётя Эм! Какой красивый халат!
— Я одевалась. Блор выиграл четыре фунта. Динни, поцелуй меня. Дядю тоже. Ты так приятно целуешь — очень осязательно. Я завтра буду больна, если выпью шампанского.
— А разве вам нужно пить, тётя?
— Да. Динни, обещай, что поцелуешь этого молодого человека.
— Вы получаете комиссионные с каждого поцелуя, тётя Эм?
— Только не уверяй меня, что он не собирался вырвать Хьюберта из тюрьмы, и вообще. Пастор рассказывал, что он неожиданно прилетел домой, бородатый, взял спиртовой уровень и две книжки о Португалии. Так уж принято — все бегут в Португалию. Пастор очень обрадуется: он из-за этого уже похудел. Поэтому ты должна его поцеловать.
— В наши дни поцелуй не много стоит, тётя. Я чуть не поцеловала Бобби Феррара, только он это почувствовал и скрылся.
— Динни некогда целоваться, — объявил сэр Лоренс. — Она должна позировать моему миниатюристу. Динни, этот молодой человек завтра явится в Кондафорд.
— У твоегго дяди есть пункт помешательства, Динни: он коллекционирует леди. А их давно не осталось. Они вымерли. Мы все теперь только женщины.
Динни уехала в Кондафорд единственным вечерним поездом. За обедом её напоили, и она пребывала в сонном и блаженном состоянии, радуясь всему: и езде, и безлунной тьме, летящей мимо окон вагона. Её ликование находило себе выход в постоянных улыбках. Хьюберт свободен! Кондафорд спасён! Отец и мать снова обрели покой! Джин счастлива! Алену не грозит разжалование! Её спутники, — она ехала в третьем классе, — смотрели на неё с тем откровенным или скрытым удивлением, какое
