«Мне предстоит открыть ему Англию, а он откроет мне Восток», — подумала Динни.
В ноябре прошлого года буря повалила несколько буков. Глядя на их обнажённые разлапые корни, Динни вспомнила, как Флёр говорила, что продать лес — единственный способ выполнить последний долг перед детьми. Но отцу Динни только шестьдесят два! Как вспыхнули щёки Джин в день приезда, когда тётя Эм процитировала: «Плодитесь и размножайтесь»! Она ждёт ребёнка! Разумеется, сына, — Джин из тех женщин, у которых родятся мальчики. Ещё одно поколение Черрелов по прямой линии!
А вдруг у неё с Уилфридом тоже будет малыш? Что тогда? С детьми кочевать нельзя. Тревога и неуверенность охватили Динни. Будущее — сплошное белое пятно на карте! Мимо застывшей на месте девушки пробежала белка и взобралась на дерево. Динни с улыбкой проводила взглядом проворного рыженького зверька с пушистым хвостом. Слава богу, Уилфрид любит животных. «Аллах и тот в свой рай ослов пускает». Он не может не полюбить Кондафорд, его лесных птиц, рощи, ручьи, высокие окна, магнолии, голубей и зелёные пастбища! Но понравятся ли ему её родные — Отец, мать, Хьюберт, Джин? Понравится ли он им? Нет, им он не понравится — слишком непринуждён, порывист, горек, прячет все лучшее, что в нём есть, словно стыдится этого. Они не оценят его поклонения красоте, а переход в другую веру повергнет их в удивление и замешательство, даже если они не узнают того, что он ей рассказал.
В Кондафорде не было ни дворецкого, ни электричества, и Динни выбрала для объяснения тот момент, когда горничные, поставив графины и десерт на озарённый свечами стол из полированного ореха, удалились.
— Простите, что отвлекаю вас личными делами, — внезапно объявила Девушка. — Я помолвлена.
Сначала никто не ответил. Каждый из четырёх присутствовавших привык думать и говорить, хотя это не всегда одно и то же, что Динни создана Для брака; поэтому они могли только радоваться, что она выходит замуж. Затем Джин спросила:
— С кем, Динни?
— С Уилфридом Дезертом, вторым сыном лорда Маллиена… Он был шафером Майкла…
— О! Но…
Динни обвела взглядом трёх остальных. Лицо отца невозмутимо, что вполне естественно, — он понятия не имеет об этом молодом человеке; тонкие черты её матери выражают вопрос и тревогу; Хьюберт, казалось, с трудом подавляет раздражение.
Наконец леди Черрел спросила:
— Динни, давно ты знакома с ним?
— Всего десять дней, но мы виделись ежедневно. Боюсь, что это любовь с первого взгляда, как и у тебя, Хьюберт. Мы помнили друг друга со свадьбы Майкла.
Хьюберт уставился в свою тарелку:
— Известно ли тебе, что он перешёл в мусульманство? По крайней мере, в Хартуме шли такие разговоры.
Динни кивнула.
— Неужели? — воскликнул генерал.
— В том-то и беда, сэр.
— Зачем он это сделал? Динни чуть не брякнула: «Не всё ли равно — ислам или христианство, если ты неверующий!» — но вовремя спохватилась. Вряд ли это было бы особенно лестной рекомендацией.
— Не понимаю людей, меняющих веру, — резко бросил генерал.
— Я вижу, что новость не вызвала особого восторга, — пробормотала Динни.
— До восторгов ли тут? Мы ведь его совсем не знаем, дорогая.
— Ты права, мама. Можно мне пригласить его сюда? Он в состоянии содержать семью, и тётя Эм говорит, что у его брата не будет потомства.
— Динни! — остановил её генерал.
— Я шучу, дорогой.
— Но он же вроде бедуина: вечно кочует, а это уже не шутки, — отозвался Хьюберт.
— Кочевать можно и вдвоём, Хьюберт.
— Ты всегда говорила, что тебе тяжело даже на время уезжать из Кондафорда.
— Я помню, как ты говорил, Хьюберт, что не видишь ничего хорошего в браке. Я уверена, что в своё время и вы с отцом, мама, говорили то же самое. Но разве вы утверждали это потом?
— Злючка! — отпарировала Джин, и это простое слово положило конец сцене.
Однако перед сном Динни зашла к матери и снова спросила:
— Значит, я могу пригласить Уилфрида?
— Разумеется, и когда захочешь. Мы будем рады познакомиться с ним.
— Я понимаю, мама, этот удар последовал слишком быстро за браком Клер. Но вы же знали, что рано или поздно я уйду от вас.
Леди Черрел вздохнула:
— Догадывались.
— Я забыла сказать, что он поэт, и притом настоящий.
— Поэт? — переспросила её мать, словно не хватало только этого штриха, чтобы довершить её опасения.
— В Вестминстерском аббатстве немало поэтов. Но не беспокойся, он туда не попадёт.
— Различие в религии — очень серьёзное обстоятельство, Динни, особенно когда дело касается детей.
— Почему, мама? Говорить о религиозных убеждениях человека, пока он не стал взрослым, просто смешно. Кроме того, к тому времени, когда подрастут мои дети, если они у меня будут, вопрос станет чисто академическим.
— Динни!
— Он уже почти стал им, если не считать узких религиозно настроенных кругов. Для нормальных людей религия все больше превращается в этическую проблему.
— Я слишком мало знаю, чтобы судить об этом, да и ты тоже.
— Мамочка, милая, погладь меня по голове.
— Ох, Динни, как мне хочется думать, что ты сделала разумный выбор!
— Не я, а меня выбрали, мама.
Динни чувствовала, что вряд ли успокоила мать таким способом, но, не зная другого, поцеловала её на сон грядущий и ушла.
У себя в комнате она села и написала:
«Кондафорд. Пятница.
Дорогой мой,
Это бесспорно и безоговорочно первое любовное письмо в моей жизни, поэтому я едва ли сумею выразить мои чувства. По-моему, будет довольно, если я просто скажу: «Люблю тебя». Я объявила родным радостную весть. Она, естественно, заставила их призадуматься и пробудила в них желание поскорее тебя увидеть. Когда ты приедешь? Если ты будешь со мной, вся эта история перестанет мне казаться только прекрасным сном наяву. Жизнь у нас здесь простая. Мы, пожалуй, не стали бы жить на широкую ногу, даже если бы на это были средства. Три горничные, шофёр и два егеря — вот и вся наша прислуга. Я думаю, что моя мать тебе понравится, и не думаю, что ты сойдёшься с моим отцом и братом, хотя, надеюсь, его жена Джин расшевелит твоё поэтическое воображение: она удивительно яркая женщина. Сам же Кондафорд тебе полюбится, — в этом я уверена. Тут чувствуется подлинная старина. У нас можно поездить верхом; мы с тобой будем бродить и болтать, и я покажу тебе все мои любимые уголки и местечки. Погода, надеюсь, будет хорошая, — ведь ты так любишь солнце. Здесь для меня сейчас пасмурен каждый день, с тобой же любой
