— Без малого десять лет назад. Ты похищаешь лучший цветок в нашем семейном саду, Уилфрид. Мы все влюблены в Динни.
— Не хочу говорить о ней, — тут слова бессильны.
— Привёз новые стихи, старина?
— Да. Сборник завтра пойдёт в печать. Издатель тот же. Помнишь мою первую книжку?
— Ещё бы! Мой единственный успех.
— Эта лучше. В ней есть одна настоящая вещь.
Стэк возвратился с подносом.
— Хозяйничай сам, Майкл.
Майкл налил себе рюмку бренди, лишь слегка разбавив его. Затем сел и закурил.
— Когда женитесь?
— Брак зарегистрируем как можно скорее.
— А дальше куда?
— Динни хочет показать мне Англию. Поездим, пока погода солнечная.
— Собираешься назад в Сирию? Дезерт заёрзал на подушках:
— Не знаю. Может быть, позднее. Динни решит.
Майкл уставился себе под ноги, — рядом с ними на персидский ковёр упал пепел сигареты.
— Старина… — вымолвил он.
— Да?
— Знаешь ты птичку по имени Телфорд Юл?
— Фамилию слышал. Бульварный писака.
— Он недавно вернулся из Аравии и Судана и привёз с собою сплетню.
Майкл не поднял глаз, но почувствовал, что Уилфрид выпрямился, хотя и не встал с дивана.
— Она касается тебя. История странная и прискорбная. Он считает, что тебя нужно поставить в известность.
— Ну? У Майкла вырвался невольный вздох.
— Буду краток. Бедуины говорят, что ты принял ислам под пистолетом. Ему рассказали это в Аравии, затем вторично в Ливийской пустыне. Сообщили все: имя шейха, название местности в Дарфуре, фамилию англичанина.
И снова Майкл, не поднимая глаз, почувствовал, что взгляд Уилфрида устремлён на собеседника и что лоб его покрылся испариной.
— Ну?
— Он хочет, чтобы ты об этом знал, и поэтому сегодня днём в клубе все рассказал моему отцу, а Барт передал мне. Я обещал поговорить с тобой. Прости.
Наступило молчание. Майкл поднял глаза. Какое необычайное, прекрасное, измученное, неотразимое лицо!
— Прощать не за что. Это правда.
— Старина, дорогой!..
Эти слова вырвались у Майкла непроизвольно, но других за ними не последовало.
Дезерт встал, подошёл к шкафу и вынул оттуда рукопись:
— На, читай! В течение двадцати минут, которые заняло у Майкла чтение поэмы, в комнате не раздалось ни звука, кроме шелеста переворачиваемых страниц. Наконец Майкл отложил рукопись:
— Потрясающе!
— Да, но ты никогда бы так не поступил.
— Понятия не имею, как бы я поступил!
— Нет, имеешь. Ты никогда бы не позволил рефлексии или чёрт знает ещё чему подавить твоё первое побуждение, как это сделал я. Моим первым побуждением было крикнуть: «Стреляй и будь проклят!» Жалею, что тогда промолчал и теперь сижу здесь! Удивительнее всего то, что я не дрогнул бы, если бы он пригрозил мне пыткой, хотя, конечно, предпочитаю ей смерть.
— Пытка — жестокая штука.
— Фанатики не жестоки. Я послал бы его ко всем чертям, но ему в самом деле не хотелось стрелять. Он умолял меня — стоял с пистолетом и умолял меня не вынуждать его выстрелить. Его брат — мой друг. Странная вещь фанатизм! Он стоял, держал палец на спуске и упрашивал меня. Чертовски гуманно! Он, видишь ли, был связан обетом. А когда я согласился, он радовался так, что я в жизни ничего подобного не видел.
— В поэме про это нет ни слова, — вставил Майкл.
— Чувство жалости к палачу ещё не может служить оправданием.
Я не горжусь им, тем более что оно спасло мне жизнь. Кроме того, не уверен, сыграло ли оно решающую роль. Религия — пустой звук, когда ты неверующий. Если уж умирать, так за что-нибудь стоящее.
— А ты не думаешь, что тебя оправдают, если ты все будешь отрицать? спросил подавленный Майкл.
— Ничего я не буду отрицать. Если это выплывет наружу, я за это отвечу.
— Динни в курсе?
— Да. Она прочла поэму. Я не собирался ей говорить, да вот пришлось.
Она держалась так, как никто бы не сумел, — изумительно!
— Ясно. Я считаю, что тебе следует отрицать все — хотя бы ради
Динни.
— Нет, я просто обязан отказаться от неё.
— Это уж решать не тебе одному, Уилфрид. Если Динни любит, так беззаветно…
— Я тоже.
Удручённый безвыходностью положения, Майкл встал и налил себе ещё бренди.
— Правильно! — одобрил Дезерт, следя за ним глазами. — Представь минуту, что это стало достоянием прессы! И Дезерт расхохотался.
— Но ведь Юл оба раза слышал эту историю только в пустыне, — сказал Майкл с внезапной надеждой.
— Что сегодня сказано в пустыне, завтра разнесётся по базарам. Нет, рассчитывать не на что. Мне не отвертеться.
Майкл положил ему руку на плечо:
— В любом случае можешь располагать мною. Моё мнение такое: кто смел, тот и преуспел. Но я, конечно, предвижу, что тебе придётся вытерпеть.
— Мне приклеят ярлык «трус», а с ним хорошего не жди. И правильно приклеят.
— Чушь! Уилфрид, не обратив внимания на этот возглас, продолжал:
— При мысли, что придётся погибнуть ради жеста, ради того, во что я не верю, всё моё существо взбунтовалось. Легенды, суеверия — ненавижу этот хлам. Я готов пожертвовать жизнью, только бы нанести им смертельный удар. Если бы меня заставили мучить животных, вешать человека, насиловать женщину, я бы, конечно, скорее умер, чем уступил. Но какого чёрта умирать только для того, чтобы доставить удовольствие тем, кого я презираю за то, что они исповедуют устаревшие вероучения, которые принесли миру больше горя, чем любой из смертных. Скажи, какого чёрта?
Эта страстная вспышка напугала Майкла. Расстроенный и мрачный, он пробормотал:
— Религия — символ!..
— Символ? Не сомневайся, я сумею постоять за любое стоящее дело — за честность, человечность, мужество. Как-никак я прошёл войну. Но почему я должен стоять за то, что считаю насквозь прогнившим?
— Мы обязаны это скрыть! — взорвался Майкл. — Мне нестерпимо думать, как куча болванов будет воротить нос при виде тебя.
Уилфрид пожал плечами:
— Поверь, я сам от себя его ворочу. Никогда не подавляй своё первое побуждение, Майкл.
— Что же ты собираешься делать?
— Не всё ли равно? Будь что будет. Так или иначе, меня не поймут, а если даже поймут, никто не станет на мою сторону. Да и зачем? Я ведь в разладе с самим собой.
— По-моему, в наши дни найдётся немало таких, кто поддержит тебя.
— Да, таких, с которыми стоять рядом и то противно. Нет, я — отверженный.
— А Динни?
— С ней я всё улажу.
Майкл взялся за шляпу:
— Если я могу быть полезен, рассчитывай на меня. Спокойной ночи, старина,
— Благодарю. Спокойной ночи!
Прежде чем Майкл вновь обрёл способность рассуждать, он уже был на улице. Уилфрид попал в
