— Да, миледи.
— Тогда не откладывайте, — я не знаю точно, когда приезжает мисс Динни.
Леди Черрел вернулась к своим счетам, но не смогла привести их в порядок, сунула в ящик и отправилась к мужу. Тот тоже сидел над счетами и бумагами, и вид у него был подавленный. Она подошла к нему и прижала его голову к себе:
— Джин тебе сказала, Кон?
— Это, конечно, единственный выход. Но мне будет больно видеть, как Динни тоскует.
Они помолчали, потом леди Черрел посоветовала:
— По-моему, нужно рассказать Динни о наших затруднениях. Это её хоть немного отвлечёт.
Генерал взъерошил себе волосы:
— В этом году мне не хватит трёхсот фунтов. Двести я выручу за лошадей, остальное покроет лес. Даже не знаю, что тяжелее. По-твоему, Динни что-нибудь придумает?
— Нет, но это её обеспокоит и помешает ей так сильно тревожиться из-за другого.
— Понимаю. Ну, тогда расскажи ей сама или попроси Джин. Я не могу. Динни ещё решит, что я намерен урезать её карманные деньги, а она и так получает жалкие гроши. Дайте ей понять, что об этом даже речи нет. Самое лучшее для неё — уехать путешествовать, но на что?
Этого его жена тоже не знала, и разговор иссяк.
Весь дом Черрелов, на который надежды, страхи, рождения, смерти и суета повседневных переживаний его обитателей наложили за долгие века отпечаток степенной осторожности, подобающей преклонному возрасту, испытывал в этот день неловкость, и она давала себя знать в каждом слове и жесте не только его хозяев, но даже горничных. Как держаться? Как выказать сочувствие и в то же время не показать его? Как встретить человека так, чтобы он не почувствовал в словах привета намёка на ликование? Всеобщее замешательство заразило самое Джин. Сперва она вымыла и вычесала собак, потом настоятельно потребовала дать ей машину, решив встречать все дневные поезда.
Динни приехала с третьим. Она вышла из вагона с Фошем и сразу же попала в объятия Джин.
— Хэлло, вот и ты, дорогая! — поздоровалась та. — Новая собака?
— Да, и чудесная.
— Много у тебя вещей?
— Только то, что со мной. Бесполезно искать носильщика, — они вечно заняты с велосипедами.
— Я снесу.
— Ни в коем случае. Веди Фоша!
Оттащив чемодан и саквояж к машине, Динни спросила:
— Джин, не возражаешь, если я пройдусь полем? Фошу будет полезно, да и в поезде было душно. Я с удовольствием подышу запахом сена.
— Да, его ещё не убрали. А я отвезу вещи и приготовлю чай.
Динни проводила Джин улыбкой, и всю дорогу до поместья её невестка вспоминала эту улыбку и вполголоса отводила душу…
Динни вышла на полевую тропинку и спустила, Фоша с поводка. Он ринулся к живой изгороди, и девушка поняла, как ему не хватало зелени и простора. Деревенская собака! На минуту его деловитая радость отвлекла внимание девушки; затем мучительная и горькая боль вернулась снова. Динни позвала собаку и двинулась дальше. На первом из черрелских лугов сено ещё не скопнили, и девушка прилегла на него. Как только она попадёт домой, нужно будет следить за каждым словом и взглядом, без конца улыбаться и таиться! Ей отчаянно нужно хоть несколько минут передышки. Динни не плакала, а только приникла к усыпанной сеном земле, и солнце обжигало ей затылок. Она перевернулась на спину и посмотрела на небо. У неё не было никаких мыслей, — все растворилось в тоске об утраченном и невозвратимом. А над нею плыл сонный голос лета — гудение пчёл, одуревших от жары и мёда. Девушка скрестила руки и сдавила себе грудь, пытаясь заглушить сердечную боль. Если бы умереть здесь, сейчас, в разгар лета, под жужжание насекомых и пение жаворонков! Умереть и больше не испытывать боли! Динни долго лежала не шевелясь; наконец пёс подошёл к ней и лизнул в щёку. Пристыженная, она встала и стряхнула сено и травинки с платья и чулок.
Она прошла мимо старого Кысмета, перебралась через узенький, как ниточка, ручей и проникла в давно сбросивший с себя весенние чары сад, где пахло крапивой и старыми деревьями; оттуда, миновав цветник, добралась до каменной террасы. Один цветок магнолии уже распустился, но девушка не посмела понюхать его из боязни, что лимонно-медовый запах разбередит её рану. Она подошла к балконной двери и заглянула внутрь.
Её мать сидела с таким лицом, которое бывало у неё, по выражению
Динни, «в ожидании отца». Отец её стоял с таким лицом, которое бывало у него «в ожидании мамы». Джин выглядела так, словно из-за угла вот-вот появится её детёныш.
«И этот детёныш — я», — подумала Динни, перешагнула через порог и попросила:
— Мамочка, можно мне чаю? Вечером, когда все уже пожелали друг другу спокойной ночи, она снова спустилась вниз и вошла в кабинет генерала. Он сидел за письменным столом, держа карандаш и, видимо, обдумывая то, что написал. Девушка подкралась к отцу и прочла через его плечо:
«Продаются лошади:
1) Жеребец — гнедой, рост пятнадцать три четверти, десять лет, здоровый, красивый, выносливый, хорошо берёт препятствия.
2) Кобыла — чалая, рост пятнадцать с четвертью, девять лет, послушная, годится под дамское седло, хорошо берёт препятствия, отличная резвость.
Обращаться к владельцу, Кондафорд, Оскфордшир».
— М-м! — промычал сэр Конуэй и вычеркнул слова «отличная резвость».
Динни нагнулась и выхватила листок.
Генерал вздрогнул и повернул голову.
— Нет! — отчеканила Динни и разорвала объявление.
— Что ты! Нельзя же так! Я столько над ним просидел.
— Нет, папа, лошадей продать невозможно. Ты же без них пропадёшь!
— Я должен их продать, Динни.
— Слышала. Мама мне сказала. Но в этом нет необходимости. Случайно мне досталась куча денег.
И девушка выложила на письменный стол отца так долго хранимые ею кредитки.
Генерал поднялся.
— Ни в коем случае! — запротестовал он. — Это очень благородно с твоей стороны, Динни, но ни в коем случае!
— Ты не имеешь права отказываться, папа. Позволь и мне сделать что-нибудь для Кондафорда. Мне их девать некуда, а тут как раз три сотни, которые, по словам мамы, тебе и нужны.
— Как некуда девать? Вздор, дорогая! Их тебе хватит на хорошее длительное путешествие.
— Не надо мне хорошего длительного путешествия! Я хочу остаться дома и помочь вам обоим.
Генерал пристально посмотрел ей в лицо.
— Мне стыдно их брать, — сознался он. — Я сам виноват, что не справился.
— Папа! Ты же никогда ничего на себя не тратишь!
— Просто не знаю, как это получается, — там мелочь, здесь мелочь, а глядишь, деньги и разошлись.
— Мы
