Наступило молчание. Настоятельница поджала нижнюю губу, точно сомневаясь в чем-то, затем, прервав молчание, заговорила:
— Дедушка Фован!
— Да, честна́я мать?
— Вам известно, что сегодня утром скончалась монахиня?
— Нет.
— Разве вы не слыхали колокольного звона?
— В глубине сада ничего не слышно.
— Правда?
— Я даже с трудом слышу звон, которым вызывают меня.
— Она скончалась на рассвете.
— А кроме того, ветер сегодня дул не в мою сторону.
— Преставилась матушка Распятие. Праведница.
Настоятельница умолкла, пошевелила губами, словно мысленно произнося молитву, и продолжала:
— Три года тому назад госпожа Бетюн, янсенистка, приняла истинную веру только потому, что видела, как молится мать Распятие.
— А, верно! Вот теперь я слышу похоронный звон, честна́я мать.
— Монахини перенесли ее в покойницкую, смежную с церковью.
— Я знаю, где это.
— Ни один мужчина, кроме вас, не смеет и не должен входить в эту комнату. Следите за этим. Каково было бы, если бы в покойницкую проник какой-нибудь мужчина!
— Как бы не так!
— Что?
— Как бы не так!
— Что вы говорите?
— Я говорю, что как бы не так!
— Что как бы не так?
— Честная мать, я не говорю «что как бы не так!», а говорю «как бы не так!».
— Я вас не понимаю. Почему вы говорите «как бы не так»?
— Чтобы подтвердить то, что вы сказали, честна́я мать.
— Но я не говорила «как бы не так!».
— Вы этого не говорили, но я это сказал, чтобы подтвердить то, что вы сказали.
В эту минуту пробило девять часов.
— В девять часов и во всякий час хвала и поклонение пресвятым дарам престола, — произнесла настоятельница.
— Аминь, — сказал Фошлеван.
Часы пробили очень кстати. Они пресекли это «как бы не так». Не пробей они, вполне вероятно, что настоятельница и Фошлеван никогда бы не выпутались из этого дела.
Фошлеван отер пот со лба.
Настоятельница опять что-то пробормотала про себя, наверное, из Святого Писания, потом, повысив голос, изрекла:
— При жизни матушка Распятие творила обращения; после смерти она будет творить чудеса.
— Уж она-то будет их творить! — подтвердил Фошлеван, подделываясь к настоятельнице и стараясь больше не сплоховать.
— Дедушка Фован, для общины матушка Распятие была благословением божьим. Конечно, не всякому дана такая кончина, как кардиналу Берюлю, который, служа обедню, со словами «Hanc igitur oblationem»[539] на устах, отдал богу душу. Но, хотя наша усопшая и не была удостоена такого счастья, кончина ее все же достойна зависти. Она до последней минуты была при полном сознании. Она говорила с нами, потом говорила с ангелами. Она сообщила нам свою последнюю волю. Если бы вы были крепче в вере и если бы могли тогда быть у нее в келье, то она одним своим прикосновением исцелила бы вашу ногу. Она улыбалась. Так и чувствовалось, что она воскресает в боге. Блаженная кончина!
Фошлеван решил, что настоятельница заканчивает молитву.
— Аминь, — сказал он.
— Дедушка Фован, волю умерших надо исполнять.
Настоятельница пропустила сквозь пальцы несколько зерен на четках. Фошлеван молчал. Она продолжала:
— По этому вопросу я справлялась у многих духовных лиц, трудившихся во Христе над подвигами монашеской жизни. Плоды их усилий удивительны.
— Честна́я мать, отсюда похоронный звон слышен много лучше, чем из сада.
— Кроме того, она больше, чем просто усопшая, она — святая.
— Как и вы, честна́я мать.
— Она двадцать лет спала в своем гробу, с особого разрешения святого нашего отца папы Пия Седьмого.
— Того самого, который короновал импе… Буонапарта.
Для такого смышленого человека, каким был Фошлеван, подобное воспоминание было неудачным. К счастью, настоятельница, всецело поглощенная своей мыслью, не расслышала его. Она продолжала:
— Дедушка Фован!
— Да, честна́я мать?
— Святой Диодор, архиепископ Каппадокийский, пожелал, чтобы на его склепе было написано единственное слово: «Acarus», что значит червь земляной; это было исполнено. Не так ли?
— Так, честна́я мать.
— Блаженный Меццокан, аквилийский аббат, пожелал быть преданным земле под виселицей; это было исполнено.
— Верно.
— Святой Теренций, епископ города Порта, расположенного при впадении Тибра в море, пожелал, чтобы на его надгробной плите была вырезана такая же надпись, как у отцеубийц, надеясь, что все прохожие будут плевать на его могилу; это было сделано. Волю усопших следует исполнять.
— Да будет так.
— Тело Бериара Гвидония, родившегося во Франции близ Рош-Абейль, было, как он приказал и вопреки королю Кастилии, перенесено в церковь доминиканцев, в городе Лиможе, хотя Бернар Гвидоний был епископом испанского города Тюи. Можно ли на это что-нибудь возразить?
— Никак нет, честна́я мать.
— Этот случай засвидетельствован Плантавием де ла Фос.
Молча пропустив еще несколько зерен, настоятельница продолжала:
— Дедушка Фован, матушка Распятие будет погребена в том гробу, в котором спала двадцать лет.
— Это правильно.
— Это будет продолжение ее сна.
— Значит, мне придется заколотить ее в этот самый гроб?
— Да.
— А казенный гроб мы так и оставим без дела?
— Именно.
— Я к услугам пречестной общины.
— Четыре матушки-певчие вам помогут.
— Это чтобы заколотить гроб? И без них обойдусь.
— Не заколотить, а спустить.
— Куда?
— В склеп.
— В какой склеп?
— Под алтарем.
Фошлеван так и подскочил на месте.
— В склеп под алтарем!
— Под алтарем.
— Но…
— У вас будет железный брус.
— Да, но…
— Вы приподнимете плиту за кольцо, продев в него этот брус.
— Но…
— Воле усопших надо повиноваться. Быть погребенной в склепе под алтарем часовни, не лежать в неосвященной земле, остаться после смерти там, где молилась при жизни, — это предсмертная воля матери Распятие. Она просила нас об этом, иначе говоря, приказала.
— Но ведь это запрещено.
— Запрещено людьми, повелено богом.
— А если об этом узнают?
— Мы вам доверяем.
— Ну, я-то нем, как камень из вашей ограды.
— Капитул собрался. Матери-изборщицы, с которыми я только что опять советовалась и которые продолжают еще обсуждение, решили, что матушка Распятие, согласно ее желанию, будет похоронена в своем гробу под нашим алтарем. Вы только подумайте, дедушка Фован, сколько здесь будет твориться чудес! Как прославится во имя господа наша обитель! Из могил и исходят чудеса.
— Но, честна́я мать, а если уполномоченный санитарной комиссии…
— Святой Бенедикт Второй расходился по вопросам погребения с Константином Погонатом.
— А полицейский пристав…
— Хонодмер, один из семи королей германских, вторгшихся в Галлию при императоре Констанции, именно за монахами признал право быть погребенными в лоне религии, то есть под алтарем.
— Но инспектор префектуры…
— Все мирское есть прах перед лицом церкви! Мартин, одиннадцатый генерал картезианцев, дал ордену своему такой девиз: «Stat crux dum volvitur orbis»[540].
— Аминь, — сказал Фошлеван, неизменно выходивший подобным образом из затруднительного положения, в какое его всякий раз ставила латынь.
Для того, кто слишком долго молчал, годятся любые слушатели. В тот день, когда ритор Гимнасторас вышел из тюрьмы, с множеством вбитых там в него новых дилемм и силлогизмов, то, остановившись перед первым попавшимся ему по дороге деревом, он обратился к нему с речью и затратил огромные усилия, чтобы его убедить. Настоятельница, обычно соблюдавшая обет строгого молчания, но обуреваемая желанием высказаться, поднялась и разразилась речью с неудержимостью потока, хлынувшего в открытый шлюз.
— По правую руку мою — Бенедикт, по левую — Бернар. Кто такой Бернар? Он первый настоятель Клерво-Фонтен в Бургундии — место благословенное, ибо там он появился
