Нежное и вместе с тем суровое выражение, с каким Комбефер пел эти слова, придавали им какой-то особый и высокий смысл. Мариус задумчиво поднял глаза и почти машинально повторил:
Я мать свою люблю…В ту же минуту он почувствовал на своем плече руку Анжольраса.
— Гражданин, — сказал, обращаясь к нему Анжольрас, — мать — это Республика.
Глава 6
Res angusta[588]Этот вечер оставил в душе Мариуса глубокий след и погрузил его в печаль и тьму. Он испытывал то же, что, возможно, испытывает земля, когда ее вскрывают, врезаясь железом, чтобы бросить семя; она чувствует в этот момент только боль от раны; трепет зарождающейся жизни и радостное ощущение зреющего плода приходят позднее.
Мрачное настроение овладело Мариусом. Он так недавно обрел веру; неужели необходимо уже отрекаться от нее? Он убеждал себя, что не нужно. Твердил себе, что не поддастся сомнениям, и тем не менее невольно поддавался им. Стоять на распутье между двумя религиями, еще не расставшись с одной и еще не примкнув к другой, невыносимо тяжко; лишь человеку-нетопырю милы такие потемки. Мариус же принадлежал к людям со здоровым зрением, и ему нужен был неподдельный дневной свет. Полутьма сомнений угнетала его. Вопреки желанию оставаться на старых позициях и не трогаться с места его неудержимо тянуло и влекло вперед, толкало исследовать, раздумывать, двигаться дальше. «Куда же это приведет меня?» — задавал он себе вопрос. Проделав такой длинный путь, чтобы приблизиться к отцу, он боялся, как бы теперь снова не отдалиться от него. И чем больше он размышлял, тем тяжелее становилось у него на сердце. Всюду ему виделись крутые обрывы. Ни с дедом, ни с друзьями не достиг он единомыслия: для одного он был слишком вольнодумным, для других — слишком отсталым; он чувствовал себя вдвойне одиноким, отвергнутым и старостью, и молодостью. Он перестал ходить в кафе «Мюзен».
Охваченный душевной тревогой, Мариус не думал даже о некоторых насущных сторонах существования. Но действительность не дает себя забыть. Она не преминула напомнить о себе пинком.
Однажды утром хозяин гостиницы, войдя в комнату Мариуса, заявил:
— Господин Курфейрак поручился за вас.
— Да.
— Но я хотел бы получить деньги.
— Попросите Курфейрака зайти ко мне. Мне надо переговорить с ним, — ответил Мариус.
Когда Курфейрак пришел и хозяин удалился, Мариус рассказал Курфейраку то, что до сих пор не удосужился рассказать, а именно, что теперь он одинок на свете и что родных у него больше нет.
— Как же вы будете жить? — спросил Курфейрак.
— Не знаю, — ответил Мариус.
— Что вы намерены делать?
— Не знаю.
— Есть ли у вас деньги?
— Пятнадцать франков.
— Не хотите ли занять у меня?
— Ни в коем случае.
— Есть ли у вас какое-нибудь носильное платье?
— Да вот же оно.
— А какие-нибудь ценные вещи?
— Часы.
— Серебряные?
— Нет, золотые. Вот они.
— У меня есть знакомый торговец платьем, который купит у вас редингот и панталоны.
— Превосходно.
— Значит, у вас останется тогда только одна пара панталон, жилет, шляпа и сюртук.
— И сапоги.
— В самом деле? Вам не придется ходить босиком? Какая роскошь!
— Больше мне и не требуется.
— У меня есть знакомый часовщик, который купит у вас часы.
— Очень хорошо.
— Совсем не хорошо. А что вы будете делать потом?
— Я согласен на любой труд, был бы только честный.
— Знаете ли вы английский язык?
— Нет.
— А немецкий?
— Тоже нет.
— Жаль.
— Почему?
— Да потому, что один мой приятель-книготорговец издает нечто вроде энциклопедии, для которой вы могли бы переводить статьи с немецкого или английского. Платят, правда, маловато, но жить на это все же можно.
— Я выучусь и английскому, и немецкому языку.
— А до тех пор?
— До тех пор буду проедать свое платье и часы.
Позвали торговца платьем. Он купил добро Мариуса за двадцать франков. Сходили к часовщику. Он купил часы за сорок пять франков.
— Ну что же, это неплохо, — сказал Мариус Курфейраку, возвращаясь в гостиницу, — с моими пятнадцатью получится восемьдесят франков.
— А счет за гостиницу? — напомнил Курфейрак.
— Верно. Я и позабыл, — сказал Мариус.
Хозяин представил счет, который необходимо было немедленно оплатить. Он достигал семидесяти франков.
— У меня остается десять франков, — заметил Мариус.
— Черт возьми, — воскликнул Курфейрак, — вам придется, таким образом, питаться на пять франков, пока вы будете изучать английский язык, и еще на пять, пока будете изучать немецкий! Для этого нужно либо очень быстро поглощать языки, либо очень медленно монеты в сто су.
Между тем тетушка Жильнорман, женщина, в сущности, добрая, что особенно сказывалось в трудные минуты жизни, докопалась в конце концов, где живет Мариус. Как-то утром, вернувшись с занятий, Мариус нашел у себя письмо от нее и запечатанную шкатулку с «шестьюдесятью пистолями», то есть шестьюстами франками золотом.
Мариус отослал тетушке деньги обратно с приложением почтительного письма, в котором заявлял, что имеет средства к существованию и может впредь сам себя содержать. К тому времени у него оставалось всего три франка.
Тетушка не сообщила деду об отказе Мариуса, боясь вконец рассердить старика. Тем более что он и сам приказал при нем «никогда не упоминать об этом кровопийце!».
Мариус, не желая входить в долги, покинул гостиницу Порт-Сен-Жак.
Книга V
Преимущество несчастья
Глава 1
Мариус в нищетеЖизнь стала суровой для Мариуса. Проедать часы и платье — это еще полбеды. Но он отведал и такого, чего не передать, — как говорится, хлебнул горя. Страшная вещь — нужда; она означает дни без хлеба, ночи без сна, вечера без свечи, очаг без огня; она означает, что неделями нечего заработать и от будущего нечего ждать; она означает сюртук, протертый на локтях, и старую шляпу, возбуждающую у молодых девушек смех; дверь, которую, возвращаясь вечером к себе, находишь на замке, потому что не заплатил за квартиру; наглость портье и кухмистера, усмешечки соседей; унижение, уязвленное самолюбие, необходимость мириться с любой работой, отвращение ко всему, горечь, подавленность. Мариус научился проглатывать все это и не удивляться, что другого зачастую и глотать нечего. В ту пору жизни, когда человеку особенно необходимо сознание собственного достоинства, потому что необходима любовь, он видел себя посмешищем, потому что был плохо одет, и презираемым всеми, потому что был беден. В том возрасте, когда молодость переполняет наше сердце царственной гордыней, он не раз с краской стыда опускал глаза на дырявые свои сапоги и познал незаслуженный и мучительный позор нищеты. Чудесное и грозное испытание, из которого слабые выходят, потеряв честь, а сильные — обретя величие. Это горнило, куда судьба бросает человека всякий раз, когда ей нужен подлец или полубог.
Ибо в мелкой борьбе совершается много великих подвигов. В ней столько примеров упорного и скрытого мужества, шаг за шагом, невидимо отражающего роковой натиск
