Тенардье попытался высвободиться из объятий Эпонины и прорычал:
— Отлично. Ты меня поцеловала, и хватит. Да, я на воле. Уже не в неволе. А теперь ступай.
Но Эпонина не отпускала его и удвоила свою нежность:
— Папочка, как же вы это устроили? Какой вы умный, если сумели оттуда выбраться! Расскажите мне про это! А мама? Где мама? Скажите же, что с маменькой?
Тенардье ответил:
— Она здорова, впрочем, не знаю, говорю тебе, пусти меня и проваливай.
— Ни за что не хочу уходить, — жеманничала Эпонина с видом балованного ребенка, — вы прогоняете меня, а я не видела вас четыре месяца и едва успела разок поцеловать.
И она снова обняла отца за шею.
— Ах, черт, как это глупо! — не выдержал Бабет.
— Мы теряем время! — крикнул Живоглот. — Того и гляди, появятся легавые.
Голос чревовещателя продекламировал следующее двустишие:
Для поцелуев — свой черед, У нас теперь не Новый год.Эпонина повернулась к пяти бандитам.
— Смотри-ка, да это господин Брюжон! Здравствуйте, господин Бабет. Здравствуйте, господин Звенигрош. Разве вы меня не узнаете, господин Живоглот? Как поживаешь, Монпарнас?
— Не беспокойся, все тебя узнали! — проворчал Тенардье. — Здравствуй и прощай, брысь отсюда! Оставь нас в покое.
— В этот час курам спать, а лисицам гулять, — сказал Монпарнас.
— Ты сама понимаешь, нам надо тутго поработать, — прибавил Бабет.
Эпонина схватила за руку Монпарнаса.
— Берегись! Обрежешься — у меня перо в руке, — предупредил тот.
— Монпарнас, миленький, — кротко ответила Эпонина, — люди должны доверять друг другу. Разве я не дочь своего отца? Господин Бабет, господин Живоглот, ведь это мне поручили выяснить дело.
Примечательно, что Эпонина не говорила больше на арго. С тех пор как она познакомилась с Мариусом, этот язык стал для нее невозможен.
Своей маленькой, слабой и костлявой рукой, похожей на руку скелета, она сжала толстые грубые пальцы Живоглота и продолжала:
— Вы же знаете, что я не дура. Мне же всегда доверяют. Я вам оказывала при случае услуги. Ну так вот, я навела справки. Видите ли, вы зря подвергаете себя опасности. Ей-богу, вам нечего делать в этом доме.
— Там одни женщины, — сказал Живоглот.
— Нет. Все выехали.
— А свечи остались! — заметил Бабет.
И он показал Эпонине на свет, мелькавший сквозь верхушки деревьев на чердаке флигеля. Это бодрствовала Тусен, развешивавшая белье для просушки.
Эпонина сделала последнюю попытку.
— Ну и что ж! — сказала она. — Там совсем бедные люди, это домишко, где не найдешь ни одного су.
— Пошла к черту! — закричал Тенардье. — Когда мы перевернем весь дом вверх дном, тогда мы тебе скажем, что там есть: рыжики, беляки или медный звон.
И он оттолкнул ее, чтобы пройти вперед.
— Господин Монпарнас, дружочек, — сказала Эпонина, — вы такой славный малый, прошу вас, не ходите туда!
— Берегись, напорешься на нож! — ответил Монпарнас.
Тенардье свойственным ему решительным тоном заявил:
— Проваливай, бесовка, и предоставь мужчинам делать свое дело.
Эпонина отпустила руку Монпарнаса, за которую она снова было уцепилась, и сказала:
— Значит, вы хотите войти в этот дом?
— Только всунуть нос! — ухмыляясь, заметил чревовещатель.
Тогда она прислонилась спиной к решетке, став лицом к вооруженным до зубов бандитам, которым ночь придавала сходство с демонами, и тихим твердым голосом сказала:
— Ну, а я не хочу.
Они остолбенели от изумления. Чревовещатель, однако, все еще посмеивался. Она заговорила снова:
— Друзья, послушайте хорошенько! Не в том дело. Теперь я вам скажу. Если вы войдете в этот сад, если дотронетесь до этой решетки, я закричу, начну стучать в ворота, подыму народ, кликну полицейских, сделаю так, что вас захватят всех шестерых.
— С нее станется, — тихо сказал Тенардье Брюжону и чревовещателю.
Она тряхнула головой и прибавила:
— Начиная с моего папеньки!
Тенардье подошел к ней.
— Подальше от меня, старикан! — предупредила она.
Он отступил, ворча сквозь зубы: «Какая муха ее укусила?» И прибавил:
— Сука!
Она рассмеялась ужасным смехом.
— Как вам угодно, а все-таки вы не войдете. Я не сука, потому что я дочь волка. Вас шестеро, но что мне до того? Вы мужчины. Ну так вот: я женщина. И я вас не боюсь, не думайте. Говорю вам, вы не войдете в этот дом, потому что мне это не нравится. Только подойдите, я залаю. Я вам объяснила уже: кеб — это я. Плевать мне на вас на всех. Идите своей дорогой, вы мне надоели! Проваливайте куда хотите, но сюда не являйтесь, я вам это запрещаю! Вы меня ножом, а я вас туфлей, мне все равно. Ну-ка, попробуйте, подойдите!
Расхохотавшись, она шагнула навстречу бандитам, вид ее был ужасен.
— Ей-ей, не боюсь! Все одно, нынче летом мне голодать, а зимою мерзнуть. Просто смех с этим дурачьем — мужчинами! Они думают, что их может бояться девка! Бояться — чего? Как бы не так! Это потому, что ваши кривляки-любовницы лезут со страху под кровать, когда вы рычите, так, что ли? А я не таковская, ничего не боюсь!
Она уставилась пристальным взглядом на Тенардье и сказала:
— Даже и вас, папаша!
Потом, окидывая бандитов горящими глазами призрака, продолжала:
— Не все ли мне равно, подберут меня завтра, зарезанной моим отцом, на мостовой Плюме, или же найдут через год в сетках Сен-Клу, а то и у Лебяжьего острова среди старых сгнивших пробок и утопленных собак!
Тут она вынуждена была остановиться, припадок сухого кашля потряс ее, дыхание с хрипом вырывалось из узкой и хилой груди.
— Стоит мне только крикнуть, — продолжала она, — сюда прибегут, и — хлоп! Вас только шестеро, а за меня весь народ.
Тенардье двинулся к ней.
— Не подходить! — крикнула она.
Он остановился и кротко сказал ей:
— Ну хорошо, не надо. Я не подойду, только не кричи так громко. Дочка, значит, ты хочешь помешать нам поработать? Ведь нужно же нам добыть на пропитание. Ты, значит, больше не любишь своего отца?
— Вы мне надоели, — ответила Эпонина.
— Нужно ведь нам как-никак жить, есть…
— Подыхайте.
И она уселась на цоколь решетки, напевая:
И ручка так нежна, И ножка так стройна, А время пропадает…Облокотившись на колено и подперев ладонью подбородок, она с равнодушным видом покачивала ногой. Сквозь разорванное платье виднелись худые ключицы. Ближний фонарь освещал ее профиль и позу. Трудно было представить себе что-либо более непреклонное и поразительное.
Шесть грабителей, мрачные и озадаченные этой девчонкой, державшей их в страхе, отошли в тень фонарного столба и стали совещаться, пожимая плечами, униженные и рассвирепевшие.
А она спокойно и сурово глядела на них.
— Что-то ей засело в башку, — сказал Бабет. — Есть какая-то причина. Влюблена она, что ли, в хозяина? А все же досадно упустить такой случай. Две женщины, на заднем дворе старик; на окнах неплохие
