Присутствие сына доставляло миссис Стирфорт огромную радость, а на этот раз Стирфорт был особенно почтителен и внимателен к ней. Очень интересно было следить за ними, когда они находились вместе, не только потому, что их связывала взаимная любовь, но и потому, что они походили друг на друга, причем его страстность и надменность приобрели у нее благодаря ее полу и возрасту оттенок какого-то благородства и изящества. Не раз я думал, что, к счастью, никогда меж ними не возникало серьезного повода для ссор, ибо людям с такими натурами, — вернее, тем, у которых одна натура, но с разными оттенками, — куда трудней помириться, чем людям, у которых характеры совсем несходны. Должен сознаться, пришел я к такой мысли не самостоятельно, но меня натолкнули на нее слова Розы Дартл.
За обедом она сказала:
— Ох! Если бы кто-нибудь мог ответить мне на вопрос, который занимает меня целый день!
— Что же вас занимает, Роза? Не будьте такой загадочной, — сказала миссис Стирфорт.
— Загадочной?! — воскликнула та. — Да что вы! Вы считаете, что я загадочная?
— Разве я не убеждаю вас все время говорить просто и ясно? — заметила миссис Стирфорт.
— Ох! Значит, я говорю не просто? Но будьте ко мне снисходительны. Я ведь задаю вопросы только для того, чтобы узнать то, чего не знаю! А мы никогда не знаем самих себя.
— Эта привычка стала вашей второй натурой, — сказала миссис Стирфорт, не проявляя ни малейшего неудовольствия, — но я помню, Роза, да и вы тоже должны помнить, что раньше вы держались по-другому. Вы были тогда более доверчивой и не такой скрытной.
— Да, конечно, вы правы. Дурные привычки укореняются. Не так ли? Более доверчивой и не такой скрытной! Не могу только понять, как это я изменилась, сама того не замечая. Очень странно. Постараюсь стать такой, какой была прежде.
— Это было бы хорошо, — сказала миссис Стирфорт, улыбаясь.
— О! Вот вы увидите! — воскликнула Роза Дартл. — Буду учиться искренности у… ну, скажем, у… Джеймса.
— Лучшей школы, Роза, вы не найдете, — быстро сказала миссис Стирфорт, так как слова Розы Дартл всегда звучали несколько саркастически, хотя бы она и говорила самым невинным тоном.
— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — отозвалась та с необычным жаром. — Если я вообще в чем-нибудь не сомневаюсь, то именно в этом.
Миссис Стирфорт, как мне показалось, пожалела о своем легком раздражении, ибо сказала благодушно:
— Прекрасно, дорогая Роза, но вы нам не объяснили, что же вас тревожит.
— Что меня тревожит? — переспросила Роза с подчеркнутым спокойствием. — Только одно: если два человека походят друг на друга своим моральным обликом… Можно ли так выразиться?
— Выражение не хуже, чем любое другое, — вставил Стирфорт.
— Благодарю. Так вот: если два человека походят друг на друга своим моральным обликом, то не грозит ли опасность, что между ними, в случае серьезной размолвки, возникнет вражда более длительная и глубокая, чем между людьми разными?
— Пожалуй, — сказал Стирфорт.
— Вы так думаете? — отозвалась Роза Дартл. — Боже мой! Предположим теперь… ведь мы можем предполагать самые невероятные вещи, не правда ли?.. Предположим, у вас с матушкой произойдет какая-нибудь серьезная ссора…
— Предположите что-нибудь другое, дорогая Роза, — добродушно засмеялась миссис Стирфорт. — Слава богу, нас с Джеймсом связывает чувство долга.
— Так-так… — Тут мисс Дартл задумчиво кивнула головой. — Конечно… Это может помешать? Совершенно верно. Вот именно. Ах, какая я глупая, что высказала такое предположение! Как приятно узнать, что помешать может чувство долга! Я вам очень, очень благодарна.
Я не могу пройти мимо одного обстоятельства, связанного с мисс Дартл, ибо у меня были основания вспомнить о нем впоследствии, когда открылось то, что уже нельзя было исправить. В течение всего дня, а в особенности после этого разговора, Стирфорт, — продолжая держаться на редкость легко и непринужденно, — прилагал все старания к тому, чтобы обворожить это странное существо и сделать мисс Дартл приятной собеседницей. Я не удивился, что он достиг своей цели. Не удивился я также и тому, что она сопротивлялась очарованию его несравненного искусства, — несравненной натуры, как я думал тогда, — ибо я знал, что Роза Дартл временами бывает желчной и упрямой. Я видел, как постепенно менялось выражение ее лица и изменился тон. Я видел, как она начинает смотреть на него с восхищением; я видел, как она пытается бороться с его всепобеждающим обаянием, и как ослабевает эта борьба, и как она сердится на себя, осуждая свою слабость. И в конце концов я увидел, что острый взгляд ее начинает смягчаться, улыбка становится кроткой, и я перестал ее бояться, — как боялся в течение целого дня, — и все мы сидели у камина и болтали и хохотали, не смущаясь и не сдерживая себя, словно малые дети.
То ли потому, что мы сидели там так долго, то ли потому, что Стирфорт хотел сохранить за собой завоеванные позиции, — не знаю, но мы не оставались в столовой и пяти минут после ухода Розы Дартл.
— Она играет на арфе, — прошептал Стирфорт, подходя к двери гостиной. — Вот уж три года как никто ее не слышал, разве что моя мать.
Он сказал это, странно усмехаясь, но усмешка мгновенно исчезла. Мы вошли в гостиную, где, кроме нас троих, никого не было.
— Да не вставайте, дорогая Роза, не вставайте! (Она уже встала.) Ну, будьте милой хоть разок — спойте нам ирландскую песню.
— Вам так нужна ирландская песня? — отозвалась она.
— Очень нужна, — ответил Стирфорт. — Больше, чем все другие! Вот и Маргаритка ужасно любит музыку. Спойте нам ирландскую песню, Роза! А я посижу и послушаю, как бывало.
Он не коснулся ее, не прикоснулся к стулу, с которого она поднялась, но уселся сам около арфы. Она стояла рядом с арфой и как-то странно перебирала правой рукой струны, не извлекая ни звука. Затем опустилась на стул, судорожно придвинула к себе арфу, заиграла и запела.
Не знаю, в голосе ее или в игре было нечто такое, от чего песня казалась неземной; никогда я не слышал ничего подобного, не слышал и даже представить себе не мог. Было в ней что-то пугающее. Словно ее никто не написал, не положил на музыку, а она сама вырывалась из глубины страстной души, которая искала
