— Ага, — заметила полковая лошадь, — вот и объяснение! Я доверяю Дику.
— Ты можешь посадить целый полк таких Диков на мою спину, а я все-таки от этого не буду чувствовать себя лучше. У меня достаточно знаний, чтобы тревожиться и слишком мало их, чтобы, несмотря на тревогу, идти вперед.
— Мы тебя не понимаем, — сказали волы.
— Да, не понимаете, а потому я и не говорю с вами. Вы не знаете, что такое кровь.
— Знаем, — возразили волы. — Это красное вещество; оно впитывается в землю и пахнет.
Полковая лошадь брыкнула, подпрыгнула и фыркнула.
— Не говорите о ней, — сказала она. — Думая о крови, я чувствую ее запах, а запах этот вселяет в меня желание бежать прочь… когда на моей спине нет Дика.
— Да ведь ее же нет здесь, — сказали в один голос верблюд и волы. — Почему ты такая глупая?
— Это противное вещество, — сказал Вилли. — У меня нет желания броситься бежать, но я не хочу разговаривать о крови.
— Вот, вот. На этом вам следует остановиться, — сказал Двухвостка, в виде пояснения помахивая хвостом.
— Конечно. Мы и так простояли здесь всю ночь, — согласились с ним волы.
Двухвостка нетерпеливо стукнул о землю своей ногой, и железное кольцо на ней зазвенело.
— Ах, о чем с вами говорить. Вы ничего не видите мозгом.
— Нет, мы только видим нашими четырьмя глазами, — сказали волы, — но видим решительно все, что нам встречается.
— Если бы мне приходилось только смотреть и ничего больше, вас не заставляли бы возить крупные орудия. А если бы я походил на моего капитана (он видит мозгом многое до начала стрельбы и весь дрожит, но не убегает), так вот, если бы я походил на него, я мог бы стрелять из пушки. Однако, будь я вполне мудр, я не был бы здесь. Я по-прежнему оставался бы королем леса; половину дня спал бы и купался бы, когда мне вздумается. Теперь же я целый месяц не мог выкупаться как следует.
— Все это прекрасно, — сказал Билли, — и тебе дали странное имя, но ведь длинное название не помогает понимать непонятное.
— Тсс! — сказала полковая лошадь. — Мне кажется, я понимаю, что говорит Двухвостка.
— Через минуту ты поймешь это еще яснее, — сердито проговорил слон. — Ну-с, пожалуйста, объясни, почему тебе не нравится вот «это»?
И он с ожесточением затрубил во всю силу своего хобота.
— Перестань, перестань! — в один голос сказал Билли, и я услышал, как они в темноте дрожали и топали ногами. Крик слона всегда неприятен, в темную же ночь особенно.
— Не перестану, — сказал Двухвостка. — Не угодно ли вам объяснить следующее: Ххррмф! Рррт! Рррмф! Рррхха!
Вдруг он замолчал; из мрака до меня донесся легкий визг, и я понял, что Виксон наконец отыскала меня. Она отлично знала, как знал и я, что больше всего в мире слон боится маленькой лающей собачки. Виксон тявкала, прыгая вокруг больших ног Двухвостки. Двухвостка беспокойно задвигался и, слегка крякнув, сказал:
— Уходи, собачка, не обнюхивай моих щиколоток, не то я ударю тебя. Добрая собачка! Ну, милая собаченька! Уходи домой, тявкающее маленькое животное. Ах, почему это никто не возьмет ее? Она сейчас меня укусит.
— Мне сдается, — сказал полковой лошади Билли, — что наш друг, Двухвостка, боится многого. Ну, если бы мне давали достаточно пищи за каждую собаку, которую я швырял через военную площадку, я был бы теперь почти так же жирен, как Двухвостка.
Я свистнул, Виксон подбежала ко мне и, грязная с головы до ног, стала лизать мне нос и принялась пространно объяснять, как она отыскивала меня в лагере. Я никогда не давал ей понять, что мне известен язык животных, ведь в противном случае она слишком распустилась бы. Итак, я только посадил ее к себе на грудь и застегнул пальто. Двухвостка зашаркал ногами, потопал ими и проворчал про себя:
— Удивительно! До крайности удивительно! Это у нас бывает в семье. Куда же девалось злое, маленькое животное?
Я услышал, как он стал хоботом ощупывать землю вокруг себя.
— У каждого из нас, по-видимому, есть своя болезнь, — сказал он, продувая хобот. — Вот вы все, кажется, боитесь, когда я трублю.
— Не могу назвать своего чувства настоящим страхом, — возразила полковая лошадь. — Но в это время во мне рождается такое ощущение, точно там, где на моей спине должно лежать седло, копошатся оводы. Пожалуйста, довольно!
— Я боюсь маленькой собаки; верблюд пугается дурных ночных сновидений.
— Для всех нас хорошо, что нам не приходится сражаться одинаковым образом, — заметила полковая лошадь.
— Вот что я хочу узнать, — спросил очень долго молчавший молодой мул. — Я хочу знать, почему нам вообще приходится сражаться?
— Да потому, что нам приказывают идти в бой, — презрительно фыркнув, сказала полковая лошадь.
— Приказ, — подтвердил мул Билли и резко закрыл рот, щелкнув зубами.
— Хукм-хей. Так приказано, — произнес верблюд, и в его горле что-то булькнуло; Двухвостка и волы повторили: — Хукм-хей!
— Да, но кто же приказывает? — спросил мул-рекрут.
— Человек, который идет перед тобой или сидит на твоей спине; или держит веревку, продетую в твой нос, или крутит твой хвост, — поочередно сказали Билли, полковая лошадь, верблюд и волы.
— А кто дает им приказания?
— Ну, ты хочешь знать слишком многое, юнец, — сказал Билли, — а за это не хвалят. Тебе нужно только повиноваться человеку, идущему перед тобой и не задавать вопросов.
— Правда, — сказал слон. — Я не всегда повинуюсь, но ведь я «между и посреди»; тем не менее Билли прав. Повинуйся человеку, который идет подле тебя и дает тебе приказания, потому что в противном случае, тебя не только побьют, но ты еще и остановишь батарею.
Орудийные волы поднялись, чтобы уйти.
— Подходит утро, — сказали они. — Мы вернемся к нашим рядам. Правда, что мы видим только глазами и не особенно умны; а все же сегодня ночью мы одни ничего не испугались. Покойной ночи, вы, храбрые существа.
Никто не ответил им, и, для перемены разговора, полковая лошадь сказала:
— Где же маленькая собака? Где есть собака, там недалеко и человек.
— Я здесь, — тявкнула Виксон, — под лафетом с моим человеком. Ты, крупный, неловкий верблюд, опрокинул нашу палатку. Мой человек очень сердится.
— Фу! — сказали волы. — Он, вероятно, белый?
— Ну, конечно, — ответила Виксон. — Неужели вы предполагаете, что за мной смотрит черный погонщик волов?
— Ах! Уах! Ух! — сказали
