Глава 14
Язычник, брат мой, перед камнем Склоняется в мольбе своей, Но вопль души моей скорбящей Так ясно слышится мне в ней. Различны боги в странах тех, Молитва же одна у всех… КабирПри восходе луны осторожные кули пустились в путь. Лама, освеженный сном и воспрянув духом, шел молча, большими шагами, опираясь на плечо Кима и не нуждаясь в другой поддержке. В течение часа они шли по небольшому участку глины, покрытому травой, обогнули утес и вышли в новую местность, совершенно закрытую со стороны долины Чини. Громадное пастбище веерообразно обрамляло чистый снег. Ниже его лежало с пол-акра плоскогорья, на котором стояло несколько земляных и деревянных хижин. За ними — по обычаям горцев хижины эти лепились, словно на краю света — почва спускалась на две тысячи футов к пропасти Шемлег, куда еще никогда не ступала нога человека.
Кули не стали делить свою добычу, пока не увидели, что лама улегся в лучшей комнате местечка, а Ким стал омывать ему ноги по магометанскому обряду.
— Мы пришлем пищи и корзину с красным верхом, — сказал кули из Аочунга. — На заре уже не будет никого, чтобы дать какие-либо указания о той или иной дороге. Если тебе что-нибудь нужно взять из этой корзины, так смотри!
Он показал через окно, выходившее на пространство, залитое лунным светом, отражавшимся от снега, и выбросил туда пустую бутылку из-под виски.
— Нечего прислушиваться к падению. Тут преисподняя, — сказал он.
Лама выглянул в окно, опершись обеими руками на подоконник, и смотрел глазами, блестевшими, как желтый опал. Из огромной пропасти белые вершины устремлялись к лунному свету. Все вокруг было погружено во мрак, похожий на мрак межзвездного пространства.
— Да, мои родные горы, — медленно проговорил он. — Так должен жить человек, высоко над миром, вдали от наслаждений, обдумывая вечные вопросы.
— Да, если у него есть чела, чтобы приготовить ему чай, складывать одеяло под голову и отгонять коров с телятами.
Чадящая лампа горела в нише, но лучи полной луны убивали ее свет, и при этом смешанном свете Ким, нагибаясь над мешком с провизией и чашками, двигался, словно высокий призрак.
— Ай! Хотя кровь и облегчила мою голову, она все же стучит и шумит, а вокруг шеи точно надета веревка.
— Ничего удивительного. Удар был сильный. Пусть тот, кто нанес его…
— Не будь страстей у меня самого, не случилось бы ничего дурного.
— Что же случилось дурного? Ты спас сахибов от смерти, которую они сто раз заслужили.
— Урок не понят как следует, чела. — Лама лег на сложенное одеяло, а Ким продолжал обычные вечерние занятия. — Удар был только ударом тени против тени. Настоящее же зло в том, — ноги устают у меня в последние дни, — что он встретил зло во мне: гнев, бешенство и желание отплатить за зло. Эти чувства проникли в мою кровь, подняли бурю в сердце и оглушили мои уши. — Он выпил со всеми церемониями горячий чай, взяв чашку из рук Кима. — Если бы я был бесстрастен, злой удар причинил бы мне только физическое зло — шрам или синяк — только иллюзию. Но моя мысль не была отвлечена, потому что меня сейчас же охватило желание предоставить кули из Спити убить обидчика. В борьбе с этим желанием моя душа была истерзана более, чем от тысячи ударов. Только повторив Благословения (буддийские заповеди Блаженства), я достиг успокоения. Но зло, проникшее в мою душу в это мгновение беспечности, продолжает действовать до конца. Праведно «Колесо», не уклоняющееся ни на волос. Внимай этому уроку, чела.
— Он слишком высок для меня, — пробормотал Ким. — Я еще весь потрясен. Я рад, что побил этого человека.
— Я чувствовал это, когда спал на твоих коленях в лесу. Это беспокоило меня во сне — зло из твоей души пробиралось в мою. Но с другой стороны, я приобрел заслугу, спася две жизни — жизни людей, причинивших мне зло. Теперь я должен заглянуть в Причину Вещей. Челн моей души колеблется.
— Засни и станешь сильным. Это будет самое разумное.
— Я размышляю. В этом больше нужды, чем ты полагаешь.
До зари, час за часом, по мере того как лунный свет бледнел на высоких вершинах и пояса мрака, окружавшие отдаленные горы, вырисовывались постепенно нежно-зелеными лесами, лама пристально смотрел в одну точку. Временами он стонал. За запертой дверью, где потревоженные коровы приходили отыскивать свой хлев, обитатели Шемлега и кули предавались кутежам и разделу добычи. Предводителем их был кули из Аочунга. Когда они открыли жестяные коробки сахибов с консервами, то нашли их очень вкусными и не могли оторваться. Покончив с едой, они бросили коробки в пропасть.
Когда Ким после беспокойно проведенной ночи вышел утром на мороз, чтобы почистить зубы, его отозвала в сторону женщина со светлым цветом лица, в головной повязке, украшенной бирюзою.
— Другие ушли. Они оставили тебе, как обещали, вот эту корзину. Я не люблю сахибов, но зато ты должен дать мне амулет. Мы не желаем, чтобы маленький Шемлег приобрел дурную славу из-за этого… случая. Я — женщина из Шемлега. — Она оглядела Кима с головы до ног смелыми, блестящими глазами, взгляд которых не походил на обычные, бросаемые украдкой взгляды женщин с гор.
— Конечно. Но он должен быть сделан втайне.
Она подняла тяжелую корзину, как игрушку, и бросила ее в свою хижину.
— Уйди и запри дверь! Не пускай никого, пока не будет кончено.
— А потом можно нам будет поговорить?
Ким опорожнил корзинку — целый каскад межевых инструментов, книг, дневников, писем, географических карт и местной корреспонденции выпал на пол, распространяя странный запах. На самом дне корзины оказался вышитый мешочек, прикрывавший запечатанный, раззолоченный и разрисованный документ из тех, что посылают друг другу раджи.
Ким задыхался от восторга и взглянул на положение дел с точки зрения сахибов.
— Книг мне не нужно. К тому же это логарифмы, это, должно быть, межевые планы. — Он отложил их в сторону. — Писем я не понимаю, но полковник Крейтон поймет. Их нужно сохранить. Географические карты — они чертят лучше меня, конечно. Письма
