Тот обстоятельно, не спеша раздевался и всегда повторялось одно и то же. Ведь мистер О'Хара не был изобретательным на ласки. Его фантазии и хороших манер хватало лишь на то, чтобы поцеловать жену в губы…
А потом Эллен старалась думать о чем-либо другом.
Она вспоминала вечерние прогулки в Саване, вспоминала подруг, уносилась мыслью далеко-далеко от Тары.
Она лежала, крепко закрыв глаза, боясь увидеть перед собой лицо мужа.
Однажды она все-таки взглянула ему в глаза, когда была вместе с ним, и ее поразило какое-то озверение в его взгляде, словно это не человек, а животное, довольное тем, что совершает.
После этого она никогда не рисковала открывать глаза. Она оставалась безучастной ко всему, что с ней делали.
А Джеральд не понимал причин происходящего с женой. Ему казалось, что со временем она сможет оценить его по достоинству и относил ее холодность на счет воспитания и хороших манер. Он и не догадывался, что его ласки безразличны Эллен, что она всего лишь терпеливо дожидается, когда он вновь оденется и выйдет из комнаты.
На прощанье Джеральд всегда целовал жену в губы, а она не отвечала ему, лежала плотно сжав губы и закрыв глаза.
Джеральд брал свечу с ночного столика и удалялся, почти беззвучно ступая, словно бы боялся нарушить покой отдыхающей Эллен.
Он никогда не говорил слов упрека, никогда не старался узнать, почему она так холодна. Да, в общем-то Джеральд и не хотел знать, что творится на душе у его жены. Ему было вполне достаточно и того, что та расторопна, послушна, помогает ему вести обширное хозяйство.
А ночные утехи он относил, наверное, к пятым, если не к десятым по счету удовольствиям в жизни. Перед ними он всегда ставил выпивку, карты и многое другое, что менялось в зависимости от его настроения.
Если бы кто-нибудь спросил, любит ли он свою жену, то Джеральд ответил бы не сразу. Но после долгого раздумья, выкурив половину сигары, Джеральд бы обязательно ответил: «Наверное, да».
Но если человек думает, да к тому же отвечает «наверное», то слову «любовь» не следует придавать большого значения. Когда человек любит, он не станет тянуть с ответом. Он или же пошлет вас к черту или же сразу скажет правду.
Единственный человек во всем поместье, который имел право вмешиваться в личную жизнь хозяйки, далеко не всегда это делал.
Мамушке и без того дел хватало. Но все-таки она нет-нет, да и напомнит соей госпоже, что к мужу нужно относиться с должным почтением.
Обычно это начиналось поздним вечером, когда Эллен, сидя у зеркала, готовилась ко сну. Мамушка, шлепая своими толстыми губами, увещевала женщину:
— Милая, к мужу всегда нужно подходить с опаской. Но если он подходит к тебе, то встретить его нужно с радостью. Иначе, — резонно добавляла служанка, — нечего было жениться.
Эллен от злости плотно сжимала губы. Ей хотелось послать Мамушку к черту, но она понимала, что та права и предпочитала молчать, зная, что красноречия ее служанки надолго не хватит. А если возражать ей, то разговор окажется бесконечным.
— Если вы думаете, что я ничего не вижу, — продолжала Мамушка, — то значит вы плохо меня знаете.
Эллен и на это ничего не возражала, а негритянка продолжала свой разговор, боясь назвать вещи своими именами. Она ходила вокруг да около, намекала и все время старалась заглянуть своей госпоже в глаза, чтобы понять, понимает ли она ее намеки или же в самом деле так невинна, что не сообразит, о чем идет речь.
Эллен в конце концов эти разговоры надоели. Однажды вечером, она, отложив черепаховый гребень в сторону, повернулась к Мамушке:
— Если ты еще хоть раз скажешь мне об этом, то можешь сама догадаться, что я решусь сделать.
Мамушка испуганно замолчала. Нет, она не то, чтобы испугалась угрозы своей госпожи, да к тому же еще не высказанной, она поняла, что своими разговорами только навредит.
— Хорошо, — сказала Мамушка, — если вы так хотите, я замолчу, но только потом не обижайтесь, если мистер О'Хара начнет относиться к вам прохладно. Ведь я же вижу, он сейчас в вас души не чает.
Эллен зло посмотрела на свою служанку, а такое случалось нечасто.
— Молчу, милая, — и Мамушка вновь принялась распускать шнуровку на корсете своей госпожи.
Джеральду часто доводилось по делам выезжать из поместья то в Савану, то в соседние имения. Иногда он целыми неделями не появлялся дома и никогда Джеральд не говорил на сколько времени он уезжает.
Он несколько раз предлагал своей жене съездить в Савану, повидать родных, но та каждый раз упрямо отвечала отказом. Ей не хотелось возвращаться в свое прошлое. Ведь здесь, в Таре, она была полновластной хозяйкой, все почитали ее и беспрекословно слушались.
А там, дома, увидев родных, Эллен боялась, что вновь почувствует себя маленькой девочкой, которой можно что-то запрещать, а можно и разрешить, но самую малость, так, чтобы она не отбилась от рук.
Теперь Эллен ни за что бы не променяла свободу поступков на самое чудесное общество, которое только собиралось в доме ее отца.
И вот, в один из прекрасных июльских дней Джеральд О'Хара вновь засобирался в Савану. Его звали туда дела, нужно было заключать новые контракты на отправку хлопка в Европу, ведь на складах его поместья еще осталось приличное количество тюков от прошлого урожая.
А теперь Джеральд опасался, что из-за хорошего урожая в конце лета, цены на хлопок упадут.
Он как всегда отправился в путь вместе со своим лакеем Порком.
В душе Эллен радовалась его отъезду. Она понимала, что на неделю, а то и больше ее ночной покой никто не станет прерывать.
Мамушка укоризненно покачала головой, глядя на сияющее от счастья лицо своей хозяйки.
— Милая, сейчас плакать было надо, ведь муж уезжает надолго, а мужчины без женщин не обходятся.
Эллен вспыхнула.
— Что ты такое говоришь, Мамушка?
— Вы слишком радуетесь, милая, а этого нельзя показывать.
Эллен, вспыхнув, оттолкнула от себя служанку и выбежала на крыльцо дома. Ей не терпелось побыть одной, ее раздражали сейчас все: и Мамушка, и расторопная кухарка, спросившая у нее о том, что нужно готовить на завтрак и на обед.
Эллен, никого не слушая, двинулась по склону холма к небольшой ложбине, в которой одиноко стояло пять пчелиных ульев. Это, как считала Эллен, была очередная блажь Джеральда. Ему захотелось иметь в поместье свой мед.
Женщина долго брела, почти по колено утопая в густой, немного пересохшей траве.
Чтобы было легче идти, Эллен немного приподняла подол платья, не очень-то заботясь о том, видны ее колени из-под оборки или нет. Ведь все равно рядом никого не было, и вид ее белоснежных колен никого не
