Немного неровный свет покачивающихся на сквозняке свечей скользил по ее белому телу.
Скарлетт чувствовала себя свободной, как никогда до этого в жизни. Но эта свобода была хрупкой, и девочка вздрагивала при каждом шорохе и треске в притихшем доме.
Она повернулась к зеркалу боком и медленно провела по своему бедру рукой, ощутив, как при этом движении замирает ее душа. Потом ее ладонь скользнула по уже обозначившейся груди и замерла.
Скарлетт чувствовала это прикосновение так, словно кто-то другой дотронулся до ее тела, настолько оно волновало и будоражило.
Она медленно, не отрывая взгляда от своего изображения, приблизилась к зеркалу почти вплотную.
Скарлетт дотронулась подушечками пальцев до холодного стекла и вновь отошла на два шага в глубину комнаты так, чтобы видеть себя целиком. Лицо Скарлетт словно окаменело, а взгляд сделался холодным, изучающим. Она глядела на себя, оценивая изгибы бедер, плавную линию живота и понимала, насколько все это еще далеко от совершенства.
И тут язычки свечей дрогнули и отклонились к окну. За поворотом коридора раздался еле слышный скрип двери и легкие шаги.
Скарлетт чуть не вскрикнула от испуга.
Она сперва растерялась, а потом быстро задула свечи. Она смотрела, как тлеет в темноте искорка на конце фитиля, освещая тонкую струйку белого дыма, уносимую в темноту. Но вот исчезла и эта искорка.
Скарлетт, хоть и стояла в полной темноте, все равно прижимала к груди ночную сорочку, словно бы пыталась прикрыть себя от чьего-то пристального взгляда.
Вновь еле слышно скрипнула дверь, и шаги стихли.
Скарлетт, все так же продолжая прижимать к груди ночную сорочку, осторожно выглянула в коридор. Тот был пуст. Лишь неровно и обманчиво мерцал на повороте масляный фонарь.
Сжимая в руках подсвечник с погашенной свечой, Скарлетт на цыпочках пробралась к своей спальне и тут же юркнула под легкое одеяло, даже не удосужившись надеть сорочку.
Она ощущала, как горит, словно бы от стыда, ее тело, как часто, словно бы против своей воли, она дышит.
Скарлетт, скрестив у себя на груди руки, обняла себя за плечи. А потом медленно подняла руку. В темной комнате Скарлетт даже не видела своих пальцев. Потом она мягкими и нежными подушечками провела по своим разгоряченным губам. Ей показалось, что это чьи-то чужие губы касаются ее уст.
Скарлетт крепко зажмурилась, чтобы не спугнуть это внезапно возникшее чувство, бывшее сладостным и томительным…
А на другом конце страны Ретт Батлер лежал на земле, подостлав под себя плащ. Ему не спалось, и мужчина смотрел в глубокое звездное небо.
Внезапно налетел не сильный порыв ветра, и Батлер почувствовал, что его губ касаются другие губы, нежные и мягкие.
Он тряхнул головой, желая сбросить это наваждение, но оно вновь повторилось.
Ретт Батлер посмотрел на восток, где уже высоко над горизонтом поднималась молодая луна.
«Это, наверное, луч луны скользнул по моим губам», — подумал молодой мужчина…
УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ
Маргарет Митчелл
Роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» — сага о том, что любовь к жизни бывает важнее любви; потом, когда рывок к выживанию успешно завершен, любовь становится предпочтительнее, но без жизнелюбия умирает и она.
Часть I
Глава 1
Скарлетт О'Хара не была красавицей, но мужчины вряд ли отдавали себе в этом отчет, если они, подобно близнецам Тарлтонам, становились жертвами ее чар. Очень уж причудливо сочетались в ее лице утонченные черты матери — местной аристократки французского происхождения — и крупные, выразительные черты отца — пышущего здоровьем ирландца. Широкоскулое, с точеным подбородком лицо Скарлетт невольно приковывало к себе взгляд. Особенно глаза — чуть раскосые, светло-зеленые, прозрачные, в оправе темных ресниц. На белом, как лепесток магнолии, лбу — ах, эта белая кожа, которой так гордятся женщины американского Юга, бережно охраняя ее шляпками, вуалетками и митенками от жаркого солнца Джорджии! — две безукоризненно четкие линии бровей стремительно взлетали косо вверх — от переносицы к вискам.
Словом, она являла взору очаровательное зрелище, сидя в обществе Стюарта и Брента Тарлтонов в прохладной тени за колоннами просторного крыльца Тары — обширного поместья своего отца. Шел 1861 год, ясный апрельский день клонился к вечеру. Новое зеленое в цветочек платье Скарлетт, на которое пошло двенадцать ярдов муслина, воздушными волнами лежало на обручах кринолина, находясь в полной гармонии с зелеными сафьяновыми туфельками без каблуков, только что привезенными ей отцом из Атланты. Лиф платья как нельзя более выгодно обтягивал безупречную талию, бесспорно самую тонкую в трех графствах штата, и отлично сформировавшийся для шестнадцати лет бюст. Но ни чинно расправленные юбки, ни скромность прически — стянутых тугим узлом и запрятанных в сетку волос, — ни степенно сложенные на коленях маленькие белые ручки не могли ввести в обман: зеленые глаза — беспокойные, яркие (о, сколько в них было своенравия и огня!) — вступали в спор с учтивой светской сдержанностью манер, выдавая подлинную сущность этой натуры. Манеры были результатом неясных наставлений матери и более суровых нахлобучек Мамушки. Глаза дала ей природа.
По обе стороны от нее, небрежно развалившись в креслах, вытянув скрещенные в лодыжках, длинные, в сапогах до колен, мускулистые ноги первоклассных наездников, близнецы смеялись и болтали, солнце било им в лицо сквозь высокие, украшенные лепным орнаментом стекла, заставляя жмуриться. Высокие, крепкотелые и узкобедрые, загорелые, рыжеволосые, девятнадцатилетние, в одинаковых синих куртках и горчичного цвета бриджах, они были неотличимы друг от друга, как две коробочки хлопка.
На зеленом фоне молодой листвы белоснежные кроны цветущих кизиловых деревьев мерцали в косых лучах закатного солнца. Лошади близнецов, крупные животные, золотисто-гнедые, под стать шевелюрам своих хозяев, стояли у коновязи на подъездной аллее, а у ног лошадей — переругивалась свора поджарых нервных гончих, неизменно сопровождавших Стюарта и Брента во всех их поездках. В некотором отдалении, как оно и подобает аристократу, возлежал, опустив морду на лапы, пятнистый далматский дог и терпеливо ждал, когда молодые люди отправятся домой ужинать.
Близнецы, лошади и гончие были не просто неразлучными товарищами — их роднили более крепкие узы. Молодые, здоровые, ловкие и грациозные, они были под стать друг другу — одинаково жизнерадостны и беззаботны, и юноши не менее горячи, чем их лошади, — горячи, а подчас и опасны, — но при всем том кротки и послушны в руках тех, кто знал, как ими управлять.
И хотя все трое, сидевшие на крыльце, были рождены для привольной жизни плантаторов и с
