В девять тридцать все население Старого Чарльстона вышло из церкви и пошло пешком по Митинг-стрит на прием в Саут Кэролайна Холл. Мужчины, женщины и дети, в возрасте от пяти и до девяноста семи лет, брели, смеясь, в теплом ночном воздухе, нарушая закон с вызывающим неповиновением. Командование Союза никак не могло заявить о своем неведении о происходящем, это все совершалось у него под носом. Но злодеев не могли арестовать. В доме Гвардии было всего двадцать шесть тюремных клеток. Даже если использовать офисы и коридоры, то все равно будет недостаточно места, чтобы задержать всех. Скамейки церкви св. Михаила пришлось убрать в ее тихий дворик, чтобы освободить достаточно места для каждого желающего попасть внутрь, люди стояли там плечо к плечу.
Во время приема пришлось по очереди выходить на веранду подышать свежим воздухом и посмотреть на беспомощных патрульных, дисциплинированно марширующих вдоль пустой улицы.
Этим днем вернулся в город Ретт, привезя известие, что Росс находится в безопасности в Вилмингтоне. Скарлетт призналась ему на веранде, что боялась идти на свадьбу, даже в его сопровождении.
— Я не могла поверить, что группка чарльстонских дам может победить армию янки. Я должна сказать это. Ретт. У этих чарльстонок находчивости хватит на весь мир!
Он улыбнулся.
— Я люблю высокомерных дураков, каждого из них. Даже бедного старого Росса. Я действительно надеюсь, что он никогда не узнает, что промазал на целую милю, он будет очень смущен.
— Он даже не попал в него? Думаю, что он был пьян, — ее голос был полон презрения. Затем он возвысился от страха. — Тогда бродяга все еще в округе!
Ретт похлопал ее по плечу.
— Нет. Будь спокойна, моя дорогая, ты больше не услышишь о бродяге.
Мой братец и свадьба Люсинды вселили страх в янки.
Он усмехнулся.
— Чего смешного? — подозрительно спросила Скарлетт. Она ненавидела, когда люди смеялись, а она не знала почему.
— Ничего, что ты бы поняла, — сказал Ретт. — Я поздравляю себя с собственноручным решением проблемы, а потом мой шумный братец обошел меня: не желая того, он доставил целому городу повод для радости и гордости собою. Посмотри на них, Скарлетт.
Веранда была набита битком. Люсинда Врэгг, теперь Люсинда Гримболл, бросала цветы из букета вниз на солдат.
— Хм! Я бы скорее кидалась обломками кирпичей!
— Верно, что кидалась бы. Тебе все время нравилось материальное. В то время как для Люсинды важно воображение.
Его ленивая, медлительная речь превратилась в злобное, язвительное замечание.
Скарлетт вскинула голову.
— Я иду внутрь. Я лучше буду задыхаться, чем подставлять себя под оскорбления.
Невидимая в тени ближайшей колонны, Розмари съежилась от жесткости, услышанной в голосе Ретта, и сердитой боли в голосе Скарлетт. Позже этим вечером, когда все легли в постель, она постучала в дверь библиотеки, где сидел Ретт, затем вошла и закрыла за собой дверь.
Ее лицо было в красных пятнах от рыданий.
— Я думала, что знаю тебя, Ретт, — выпалила она, — но я вовсе не знаю. Я слышала, как ты говорил со Скарлетт на веранде Холла. Как ты можешь так обращаться со своей женой? Кто будет твоей следующей мишенью?
Глава 20
Ретт быстро поднялся со стула и направился к ней с распростертыми руками. Но Розмари выставила перед собой руки ладонями вперед и отступила назад. Его лицо потемнело от боли, и он замер на месте, опустив руки. Он хотел защитить Розмари от боли, а теперь он был источником ее муки.
Его сознание было заполнено короткой грустной историей Розмари и его ролью в ней. Ретт никогда не сожалел о том, что он сделал в свои буйные молодые годы. Ему нечего было стыдиться. Кроме влияния на свою сестру.
Из-за его категорического неповиновения семье и обществу отец отрекся от него. Имя Ретта было только обведенной в кружок строчкой в семейной библии Батлеров, когда родилась Розмари. Она была младше его более чем на двадцать лет. Он даже не видел ее, пока ей не исполнилось тринадцать, неуклюжей длинноногой девочке с обрисовавшейся грудью. Однажды их мать не послушалась своего мужа. Когда Ретт начал опасную жизнь блокадного контрабандиста, она пришла ночью в док, куда причалил корабль Ретта, приведя с собой Розмари, чтобы познакомить их. Глубокое чувство нежности поднялось в Ретте при виде смущения маленькой сестренки, и он прижал ее к своему сердцу с такой теплотой, какую не мог ей дать отец. С тех пор Розмари была верна и преданна ему.
Он никогда не простил себе, что поверил маминым заверениям о том, что Розмари жила хорошо и счастливо, защищенная деньгами, расточаемыми Реттом. Он должен был бы быть более внимательным, тогда, может, его сестра не выросла бы такой недоверчивой к мужчинам. Может, она полюбила бы, вышла замуж, и у нее были бы дети.
Когда он вернулся домой, он увидел двадцатитрехлетнюю женщину с той же неуклюжестью, что и у тринадцатилетней девочки. Она чувствовала себя неуютно со всеми мужчинами, за исключением Ретта. Она не разделяла представления общества о том, как должна выглядеть женщина, как думать и как вести себя. Розмари была педанткой, огорчительно прямой и с полным отсутствием женских уловок и тщеславия. —
Ретт любил ее, и он уважал ее колючую независимость. Он не мог исправить случившееся за годы его отсутствия. Он был абсолютно честен с Иозмари, разговаривал с ней на равных и при случае, даже исповедовал ей секреты своего сердца, чего он никогда не делал с другими людьми. Она поняла бесценность его подарка и обожала его. За четырнадцать месяцев пребывания Ретта дома старая дева и лишившийся иллюзий искатель приключений стали лучшими друзьями.
Теперь Розмари почувствовала себя преданной. Она увидела черты в характере Ретта, о существовании которых она не знала: жесткость в брате, которого она знала как постоянно доброго и любящего. Она была сбита с толку.
— Ты не ответил на мой вопрос, Ретт, — покрасневшие глаза Розмари смотрели на него осуждающе.
— Прошу прощения, Розмари, — сказал он осторожно. — Я глубоко сожалею, что ты услышала меня. Мне это было необходимо сделать. Я хочу, чтобы она уехала и оставила всех нас в покое.
— Но она твоя жена!
— Я бросил ее, Розмари. Она не захотела
