«Веселая вдова» продвигалась без дальнейших затруднений до самой отмели Пьяного Дика. Форт Самтер был слева по носу, когда первая ракета федералов мелькнула в воздухе.
Тунис дал команду идти на всех парах, судовая команда подняла трубы, и «Вдова» ринулась вперед, как лошадь на скачках после стартового выстрела.
Пикетные шлюпки и военные корабли посылали красные, зеленые, синие сигналы: «Кто вы? Вы наши?»
Ретт поджег красные и зеленые ракеты — полная бессмыслица.
Бонно часто задышал, будто учащенное дыхание могло заставить колеса «Вдовы» вертеться еще быстрее. Палуба содрогалась под его ногами.
Первые снаряды федералов не долетели на двадцать ярдов. Команду обдало брызгами.
— Стрелять стали лучше, — заметил Ретт.
Взобравшись на кожух пароходного колеса, он поднес к глазу подзорную трубу, будто разглядывая приятным летним вечерком безобидный фейерверк, а не клубящиеся дымом пушки.
Носовой наблюдатель высматривал брешь в боновом заграждении.
Поскольку федеральные пушки не могли выследить быстроходный «бегун», они нацелились на бон, и «Вдова» рванулась через водяные ямы от разрывов, заваливаясь то на один борт, то на другой. Палубу заливало потоками, словно «Веселая вдова» угодила под Ниагарский водопад.
Смертоносный бон едва выступал над водой; незаметный и при свете дня, в кромешной тьме он был совсем не виден. Надеясь, что федералы успели правильно пристрелять проход, Тунис повел судно в самую гущу водяных столбов. «Вдова» содрогнулась: попали. Потом еще раз: она встряхнулась, как мокрая собака, и ринулась дальше. Тунис чуть не выпустил из рук подскочивший штурвал.
Они проскочили. Светлые кипарисовые бревна бона и позеленевшие, облепленные ракушками мины прошли в шести дюймах от левого борта.
Последний взрыв засыпал палубу обломками.
Они вышли из зоны обстрела федеральных пушек, и Тунис принялся вытряхивать воду из ушей, наклоняясь то в одну, то в другую сторону.
Ретт сошел с кожуха и, сложив подзорную трубу, закурил сигару.
Спичка вспыхнула так ярко, что у Туниса заболели глаза. Хриплым голосом Бонно отдал приказание мистеру Кэмпбеллу, механику судна, оценить ущерб.
— Вот и опять проскочили, — сказал Тунис Ретту.
— Это еще цветочки, — ответил Ретт. — Господи, я боюсь встречи с сестрой. Бедная, бедная Розмари!
Весть о гибели Мэг застигла Ретта в Нассау.
— Ненавижу эту войну, — сказал Тунис.
— Кое-кто утверждает, что она принесет вашему народу свободу.
— Да, сэр. Так говорят.
В городе стемнело. Шпили церквей, поколениями служившие ориентирами для мореплавателей, были выкрашены в черный цвет, чтобы федеральные стрелки не могли наводить по ним пушки.
Снаряд из пушки федералов, которые расположились на острове Моррис, прочертил запалом дугу в темном небе, летя в город. Вслед за короткой вспышкой через несколько секунд раздался отдаленный грохот.
Через штурвал Тунису передавались малейшие перемены в течении реки. Ветер с берега нес с собой кирпичную пыль и гарь.
— Малый вперед.
Ретт попытался пошутить:
— Теперь, когда я тебе продал «Вдову», Тунис, ты должен быть с ней осторожней.
— Ха-ха.
Прибрежная часть города была разрушена. «Вдова» тарахтела вверх по реке вдоль сожженных верфей, клиперов, тлеющих у причала, и пароходов, осевших в воду по самую палубу.
Механик Кэмпбелл доложил, что ущерб от обстрела минимальный, хотя несоразмерно большие паровые двигатели вывернули опоры и погнули кницы правого борта.
Большая часть чарльстонских перекупщиков уехала в Уилмингтон, но люди с верфи «Хейнз и сын», отведавшие федеральных гостинцев, были исполнены желания продолжать дело.
Тунис дал задний ход, пристраивая «Вдову» у причала, а члены команды отбойными брусами защитили ее от ударов.
Мерцающие огни озаряли верфь.
Кто-то крикнул:
— Ретт, мне нужны шелк и духи!
— Пуговицы и эполеты! — подхватил другой.
— Возьму двадцать ящиков шампанского!
Пришвартованная «Вдова» покачивалась вперед-назад, оба ее паровых котла с громкими свистками выпускали пар. В тишине Ретт слышал, как волны реки плескались под корпусом судна.
— Ничем не могу помочь, джентльмены. Никаких предметов роскоши сегодня нет. У меня тридцать ящиков кардочесальных гребней для хлопка, четырнадцать ящиков уэнтвортских винтовок, армейские ботинки, материя для пошива формы и пули Минье[125]. Может, поддержите меня в чествовании «Красивого синего флага с единственной звездой»?
— Господи! — сказал кто-то. — Выбрал же ты времечко, чтобы стать патриотом!
В машинном отделении застучал тяжелый молот: мистер Кэмпбелл чинил крепления двигателей.
Разочарованные перекупщики разошлись, на пристани остались только две повозки, синяя одноместная и черная двухместная.
— Похоже, это Руфи и Розмари, — произнес Тунис.
— Тунис, зачем мы отдаем наши сердца тем, кто их разбивает?
— Считаете, мы были бы лучше, если бы этого не делали?
Сестра Ретта стояла возле повозки. Она казалась меньше, чем образ, хранившийся в его памяти.
— Милая Розмари, — заключил он ее в объятия.
Секунду она сопротивлялась. Потом через силу вздохнула, и ее тело сотрясли рыдания.
— Почему, Ретт? Почему они убивают наших детей? Неужели им неведома любовь к детям?
Вторя вопросу, в городе прогремел взрыв. Ретт не разжимал рук, пока у Розмари не унялась дрожь.
— Спасибо, — едва слышно промолвила она.
Ретт разнял руки, и она, вытерев глаза, попыталась улыбнуться. Потом высморкалась.
— Мэг оказалась такой крошечной, — сказала Розмари тихим, бесцветным голосом. — Будто снова стала младенцем. Когда Джон поднял ее, одна туфелька упала. Знаешь, мы так и не нашли вторую. Лицо моей девочки было испачкано, я вытащила платок, чтобы вытереть его, но Джон не дал. Ретт… Маргарет была моим ребенком, но мне пришлось умолять мужа, чтобы он позволил вытереть ей лоб. Одна губа была рассечена — вот здесь, — кровь не шла. Девочка была холодна как лед. Вот этими пальцами, Ретт, я закрыла глаза моей дочки.
Ретт крепко прижал сестру к себе. Избавившись от напряжения, которое придавало ей сил, Розмари безвольно обмякла, словно тряпичная кукла.
— А Джон?.. — спросил Ретт.
— Бродит по улицам каждую ночь, совершенно не обращая внимания на обстрел. Знаешь, — мрачно улыбнулась она, — наши пожарники из свободных цветных видят его чаще, чем я. Разве не странно?
— Я схожу к нему…
Розмари схватила брата за руку.
— Нет! Он не будет с тобой встречаться! Джон не хотел бы видеть теперь старых друзей.
— Если старый друг не может…
— Ретт, прошу тебя, поверь. Джон Хейнз не примет тебя.
Руфи Бонно у черной повозки настойчиво прошептала:
— Поехали, Тунис Бонно. Ну же, едем!
Тунис мял в руках шляпу.
— Мисс Розмари, мы с Руфи искренне скорбим о вашей утрате. Мы всегда высоко почитали Хейнзов.
Розмари смотрела мимо него, рассеянно поглаживая морду лошади.
— Интересно, Текумсе помнит Мэг? — тихо произнесла она. — Вот смотрю в его большие кроткие глаза и…
Она закрыла лицо руками, чтобы заглушить рыдания.
— Каждую
