«Жемчужина», пройдя между двумя людскими валами, вскоре очутилась за молом.
Капитан Босир, сидя между обеими женщинами, правил рулем и то и дело повторял:
— Вот увидите, мы окажемся как раз на его пути, точка в точку.
Оба гребца изо всех сил налегали на весла, чтобы уйти подальше. Вдруг Ролан воскликнул:
— Вот она! Я вижу ее мачты и обе трубы. Она выходит из гавани.
— Живей, ребята! — подгонял Босир.
Госпожа Ролан достала носовой платок и приложила его к глазам.
Ролан стоял, уцепившись за мачту, и возглашал:
— Сейчас она лавирует по внешней гавани… Остановилась… Опять пошла… Пришлось взять буксир… Идет… браво! Проходит между молами!.. Слышите, как кричит толпа… браво!.. Ее ведет «Нептун»… Уже виден нос… вот она, вот она… Черт возьми, какая красота! Черт возьми! Вы только поглядите!..
Госпожа Роземильи и Босир обернулись; мужчины перестали грести; одна только г-жа Ролан не шевелилась.
Гигантский пароход, влекомый мощным буксиром, который рядом с ним походил на гусеницу, медленно и величественно выходил из порта. И жители Гавра, сгрудившиеся на молах, на берегу, у окон, внезапно охваченные патриотическим порывом[71], стали кричать: «Да здравствует «Лотарингия»!» — приветствуя корабль и рукоплеща этому великолепному спуску на воду, этому разрешению от бремени большой морской гавани, отдавшей морю самую прекрасную из своих дочерей.
«Лотарингия», пройдя узкий проход между двумя гранитными стенами и почувствовав себя наконец на свободе, бросила буксир и пошла одна, точно огромное, бегущее по воде чудовище.
— Вот она!.. вот она!.. — все еще кричал Ролан. — Идет прямо на нас!
И сияющий Босир повторял:
— Что я вам говорил, а? Мне ли не знать ее курса!
Жан потихоньку сказал матери:
— Смотри, мама, идет!
Госпожа Ролан отняла платок от глаз, увлажненных слезами.
«Лотарингия» быстро приближалась; сразу же по выходе из порта она развила полную скорость, — день был ясный, безветренный. Босир, наведя подзорную трубу, объявил:
— Внимание! Господин Пьер стоит на корме, совсем один. Его отлично видно. Внимание!
Высокий, как гора, и быстрый, как поезд, пароход шел мимо «Жемчужины», почти касаясь ее.
И г-жа Ролан, забыв обо всем, вне себя простерла к нему руки и увидела своего сына, своего Пьера, он стоял на палубе, в фуражке с галунами, и обеими руками посылал ей прощальные поцелуи.
Но он уже удалялся, уходил прочь, исчезал вдали, становился совсем маленьким, превращался в едва заметное пятнышко на гигантском корабле. Она пыталась еще увидеть его, но уже не могла разглядеть.
Жан взял ее за руку.
— Ты видела? — сказал он.
— Да, видела. Какой он добрый!
И «Жемчужина» повернула к набережной.
— Черт побери! Вот это скорость! — восклицал Ролан в полном восхищении.
Пароход и в самом деле уменьшался с каждой секундой, словно таял в океане. Г-жа Ролан, обернувшись, смотрела, как судно уходит за горизонт, в неведомый край, на другой конец света. На этом корабле, который ничто уже не могло остановить, на этом корабле, который вот-вот скроется из глаз, был ее сын, ее бедный сын. Ей казалось, что половина ее сердца уходит вместе с ним, что жизнь кончена, и еще ей казалось, что никогда больше не увидит она своего первенца.
— О чем ты плачешь? — спросил муж. — Не пройдет и месяца, как он вернется.
Она прошептала:
— Не знаю. Я плачу потому, что мне больно.
Когда они сошли на берег, Босир попрощался с ними и отправился завтракать к приятелю. Жан ушел вперед с г-жой Роземильи; Ролан сказал жене:
— А что ни говори, у нашего Жана красивая фигура!
— Да, — ответила мать.
И так как она была слишком взволнована, чтобы думать о том, что говорит, то добавила:
— Я очень рада, что он женится на госпоже Роземильи.
Старик опешил:
— Что? Как? Он женится на госпоже Роземильи?
— Да. Мы как раз сегодня хотели спросить твоего мнения.
— Вон оно что! И давно это затевается?
— Нет, нет, всего несколько дней. Жан, прежде чем говорить с тобой, хотел увериться, что его предложение будет принято.
Ролан сказал, потирая руки:
— Очень хорошо, очень хорошо! Великолепно! Я вполне одобряю его выбор.
Сворачивая с набережной на углу бульвара Франциска I, г-жа Ролан еще раз обернулась и бросила последний взгляд на океан; но она увидела только серый дымок, такой далекий и неуловимый, что он казался клочком тумана.
ПОВЕСТИ
Пышка
Из оккупированного пруссаками Руана уезжает дилижанс с десятью французами. В основном это богатые и почтенные люди, но попала в их компанию и одна женщина лёгкого поведения. Об отношении к этой попутчице со стороны других пассажиров дилижанса и идет ниже следующее повествование.
* * *Несколько дней подряд через город проходили остатки разбитой армии. Это было не войско, а беспорядочные орды. У солдат отросли длинные неопрятные бороды, мундиры их были изорваны; двигались они вялым шагом, без знамен, вразброд. Все они были явно подавлены, измучены, не способны ни мыслить, ни действовать и шагали только по инерции, падая от усталости при первой же остановке. Особенно много было ополченцев — мирных людей, безобидных рантье, изнемогавших под тяжестью винтовки, и мобилей, в равной мере доступных страху и воодушевлению, готовых и к атаке и к бегству; кое-где среди них мелькали красные шаровары — остатки дивизии, искрошенной в большом сражении; в ряду с пехотинцами различных полков попадались и мрачные артиллеристы, а изредка мелькала блестящая каска драгуна, который с трудом поспевал тяжелой поступью за более легким шагом пехоты.
Проходили и дружины вольных стрелков, носившие героические наименования: «Мстители за поражение», «Причастники смерти», «Граждане могилы», — но вид у них был самый разбойничий.
Их начальники, еще недавно торговавшие сукнами или зерном, бывшие продавцы сала или мыла, случайные воины, произведенные в офицеры за деньги или за длинные усы, облаченные в мундиры с галунами и увешанные оружием, шумно разглагольствовали, обсуждали планы кампании, самодовольно утверждая, что их плечи — единственная опора гибнущей Франции, а между тем они нередко опасались своих же собственных солдат, подчас не в меру храбрых, — висельников, грабителей и распутников.
Поговаривали, что пруссаки вот-вот вступят в Руан.
Национальная гвардия, которая последние два месяца производила весьма робкую разведку в соседних лесах, — причем иногда подстреливала своих собственных часовых и начинала готовиться к бою, стоило только какому-нибудь зайчонку завозиться в кустах, — теперь вернулась к домашним очагам. Ее оружие, мундиры, все смертоносное снаряжение, которым она еще недавно пугала верстовые столбы больших дорог на три лье в окружности, внезапно куда-то
