Не имея прямых наследников, я все свое имущество, состоящее из биржевых ценностей на сумму четыреста тысяч франков и недвижимого имущества, оцененного круглым счетом в шестьсот тысяч франков, без всяких условий и оговорок завещаю госпоже Клер Гортензии Сербуа. Прошу ее принять этот дар умершего друга как свидетельство его глубокой, неизменной и почтительной привязанности.
Составлено в Париже, 15-го июня 1883 г.
Подпись Водрек».
Г-жа Сербуа опустила голову и не шевелилась, меж тем как супруг ее, вытаращив глаза, попеременно смотрел на нотариуса и на жену.
После минутного молчания нотариус заговорил опять:
— Само собой разумеется, сударь, что госпожа Сербуа не может без вашего согласия принять этот дар.
Г-н Сербуа встал.
— Мне нужно подумать, — сказал он.
Нотариус наклонил голову с чуть заметной лукавой усмешкой.
— Я вполне понимаю ваши колебания, милостивый государь: люди только и ищут, о чем бы позлословить. Не откажите в любезности прийти с ответом завтра, в это же время.
Г-н Сербуа утвердительно кивнул.
— Хорошо, сударь. До завтра.
Он отвесил церемонный поклон, предложил руку жене, у которой пылали щеки, а глаза были упорно опущены в землю, и проследовал через контору с таким величавым видом, что клерки даже струсили.
Как только супруги вернулись домой, г-н Сербуа закрыл дверь и отрывисто произнес:
— Ты была любовницей Водрека.
Жена, снимавшая шляпу, стремительно обернулась:
— Я! Бог с тобой!
— Да, ты!.. Кто же оставил бы все состояние женщине, если бы…
Краска сошла с ее лица, и пальцы слегка дрожали, завязывая длинные ленты, которые иначе волочились бы по земле.
Собравшись с мыслями, она сказала:
— Что с тобой? Ты с ума сошел, право же, с ума сошел. Ведь сам ты час назад надеялся, что он… что он… тебе что-нибудь оставит.
— Да, он мог оставить мне, слышишь, мне, а не тебе!..
Она посмотрела ему в глаза пристальным и загадочным взглядом, словно стараясь что-то прочесть там, увидеть то неведомое, что прочно спрятано в человеке и о чем можно только догадаться в те краткие минуты, когда ослабление внимания и самозащиты, порыв откровенности оставляют приотворенной дверь в заповедные тайники души.
— А мне кажется, — медленно проговорила она, — что если бы он оставил такое крупное наследство… тебе, это бы тоже нашли по меньшей мере странным.
— Почему, собственно? — спросил он с лихорадочной торопливостью, словно кто-то посягал на его права.
— Да потому… — начала она, отвернулась в смущении и замолчала.
Он крупными шагами ходил из угла в угол.
— Ты не можешь принять этот дар! — заявил он.
— Прекрасно, — равнодушным тоном ответила она. — Тогда незачем и ждать до завтра, можно сейчас же сообщить наше решение господину Ламанеру.
Сербуа остановился перед ней, и несколько мгновений они стояли лицом к лицу, глядя друг другу прямо в глаза, и каждый старался увидеть, понять, разгадать другого, проникнуть в самые его сокровенные мысли; в глазах у них был жгучий и немой вопрос, как у людей, которые живут вместе, ничего друг о друге не зная, но вечно подозревая, подкарауливая и выслеживая друг друга.
И вдруг он шепотом бросил ей в лицо:
— Признавайся, ты была любовницей Водрека?
Она пожала плечами:
— До чего же ты глуп! Водрек, кажется, любил меня, но я ни разу… ни разу ему не уступила.
Он топнул ногой.
— Лжешь, этого быть не может!
— И все-таки это правда, — спокойно сказала она.
Он снова зашагал по комнате и через минуту остановился:
— Тогда объясни, почему он оставил все свое состояние тебе, именно тебе…
— Да очень просто, — ответила она невозмутимым тоном. — Ведь ты сам говорил, что, кроме нас, у него не было друзей, он больше жил здесь, чем у себя дома, и, задумав писать завещание, прежде всего вспомнил о нас. А затем уж из учтивости поставил на бумаге мое имя. Что ж тут удивительного? Подарки он тоже делал не тебе, а мне. Он постоянно приносил мне цветы и каждый месяц, пятого числа, дарил какую-нибудь безделушку, потому что мы с ним познакомились пятого июня. Да ты сам это отлично знаешь. А тебе он очень редко делал подарки, ему это и в голову не приходило. Внимание всегда оказывают женам, а не мужьям. Вот и последний знак его внимания относится ко мне, а не к тебе. Это вполне понятно.
Она говорила таким спокойным, естественным тоном, что Сербуа заколебался.
— Все равно, — возразил он, — это произведет отвратительное впечатление. Никто не поверит в твою невинность. Нет, мы не можем согласиться.
— Ну и не надо, мой друг. У нас в кармане будет миллионом меньше, только и всего.
— Да, конечно… миллион, — заговорил он, не обращаясь к жене, а как будто размышляя вслух. — Об этом и думать нечего, нас бы заклевали. Что ж, так и быть. Другое дело, если бы он половину завещал мне.
Сербуа сел, положил ногу на ногу и начал теребить свои бакенбарды, что было у него признаком глубокого раздумья.
Г-жа Сербуа открыла рабочую корзинку, достала оттуда вышивание и, принимаясь за работу, заметила:
— Мне это и не нужно. Решай, как знаешь.
Он долго не отвечал, потом нерешительно начал:
— Так вот, есть один способ. Ты должна перевести на меня половину наследства путем прижизненной дарственной записи. Детей у нас нет, значит, и препятствий быть не может. А этим мы заткнем рот злопыхателям.
— Почему же, собственно, это заткнет им рот? — спросила она очень серьезно.
— Какая же ты непонятливая! — разозлился он. — Мы скажем, что получили наследство пополам. И это не будет враньем. Незачем всем объяснять, что завещание было на твое имя.
Она снова пристально посмотрела на него:
— Делай, как знаешь, я со всем согласна.
Он опять вскочил и зашагал из угла в угол. Казалось, у него возникли новые сомнения, хотя лицо по-прежнему сияло:
— Нет, пожалуй, для нашего достоинства лучше отказаться совсем… Хотя… так, как я говорил, это будет вполне прилично. Даже самые придирчивые люди ничего такого не усмотрят… Да, да, это все поставит на свои места…
Он остановился подле жены.
— Знаешь что, кошечка? Я пойду к нотариусу один, объясню, как обстоит дело, и посоветуюсь с ним. Скажу ему, что тебе так будет приятнее. Да и с точки зрения приличий… Это сразу пресечет всякие толки. Раз я согласен принять половину наследства, следовательно, я знаю, что делаю, положение для меня ясно, и я не вижу в нем ничего двусмысленного и предосудительного. Я этим как бы говорю тебе: «Ты смело можешь согласиться, дорогая, если согласился я, твой муж». А иначе это, право, было бы несовместимо с нашим достоинством.
— Тебе виднее, — коротко сказала г-жа Сербуа.
Он вдруг сделался многоречив:
— Да, в случае дележа все будет вполне понятно. Мы получаем наследство от друга, который не пожелал выделить одного из нас, проявить особую заботу о ком-то одном, который не хотел сказать своим завещанием:
