Писатель колебался в нерешительности: вещь его соблазняла, но он думал о цене; на взгляды окружающих он не обращал никакого внимания, словно был один в пустыне.
Она вошла в магазин, трепеща, глядя на писателя с неприличной пристальностью и даже не спрашивая себя, красив ли он, молод ли, изящен ли. То был Жан Варен, сам Жан Варен!
После долгой борьбы и скорбной нерешительности он поставил фигуру обратно на стол.
— Нет, это чересчур дорого, — сказал он.
Торговец удвоил свое красноречие:
— Вы говорите дорого, господин Жан Варен? Да за это не жалко две тысячи выложить, как одно су.
Писатель, не отрывая взгляда от урода с эмалевыми глазами, печально возразил:
— Я не говорю, что вещь не стоит этих денег; но для меня это дорого.
Тут, схваченная вдруг безумною смелостью, она выступила вперед:
— А сколько вы возьмете с меня за этого человечка?
Торговец с удивлением ответил:
— Тысячу пятьсот франков, сударыня.
— Я беру его.
Писатель, до этого даже не заметивший ее, вдруг обернулся. Прищурив глаза, он окинул ее с головы до ног взглядом наблюдателя, а потом в качестве знатока оценил ее во всех подробностях.
Возбужденная, загоревшаяся внезапно вспыхнувшим пламенем, до тех пор дремавшим в ней, она была очаровательна. Да к тому же женщина, покупающая мимоходом вещицу за полторы тысячи франков, не первая встречная.
Вдруг сна ощутила порыв восхитительной совестливости и, обернувшись к нему, сказала дрожащим голосом:
— Простите, сударь, я, должно быть, чересчур поспешила; вы, быть может, еще не сказали последнего слова.
Он поклонился:
— Я сказал его, сударыня.
Но она взволнованно отвечала:
— Словом, сударь, если сегодня или позже вам захочется изменить решение, то эта вещица принадлежит вам. Я только потому ее и купила, что она вам понравилась.
Он улыбнулся, явно польщенный.
— Откуда же вы меня знаете? — спросил он.
Тогда она заговорила о своем преклонении перед ним, назвала его произведения, стала даже красноречивой.
Чтобы удобнее было разговаривать, он облокотился на какой-то шкафик и, пронизывая ее острым взглядом, старался понять, что она собой представляет.
Время от времени владелец магазина, обрадованный этой живой рекламой, кричал с другого конца лавки, когда входили новые покупатели:
— А вот взгляните, господин Жан Варен, разве это не прелестно?
И тогда все головы поднимались, и она дрожала от удовольствия, что ее видят в непринужденной беседе со знаменитостью.
Наконец, совсем опьянев, она решилась на крайнюю дерзость, подобно генералу, приказывающему идти на приступ.
— Сударь, — сказала она, — сделайте мне большое, очень большое удовольствие. Разрешите мне поднести вам этого урода на память о женщине, страстно вам поклоняющейся и которая виделась с вами всего десять минут.
Он отказался. Она настаивала. Он противился, забавляясь и смеясь от всего сердца.
Тогда она сказала упрямо:
— Ну в таком случае я тотчас же отвезу его к вам. Где вы живете?
Он отказался сообщить свой адрес, но она узнала его от торговца и, заплатив за покупку, бросилась к фиакру. Писатель побежал за нею вдогонку, не желая, чтобы у присутствующих создалось впечатление, что он принимает подарок от незнакомого лица. Он настиг ее, когда она садилась в экипаж, бросился за ней и почти упал на нее — так его подбросило тронувшимся фиакром; затем уселся рядом с нею, весьма раздосадованный.
Сколько он ни упрашивал, ни настаивал, она оставалась непреклонной. Когда они были у его подъезда, она изложила ему свои условия.
— Я согласна, — сказала она, — не оставлять у вас этой вещи, если вы сегодня будете исполнять все мои желания.
Это показалось ему настолько забавным, что он согласился.
Она спросила:
— Что вы делаете обычно в этот час?
Поколебавшись, он сказал:
— Прогуливаюсь.
Тогда решительным тоном она приказала:
— В Лес![146]
И они поехали.
Она потребовала, чтобы он называл ей по именам всех известных, в особенности же — доступных женщин, со всеми интимными деталями их жизни, привычек, обстановки и пороков.
Вечерело.
— Что вы обычно делаете в это время? — спросила она.
Он ответил смеясь:
— Пью абсент.
И она с полной серьезностью сказала:
— В таком случае поедемте пить абсент.
Они вошли в одно из известных кафе на больших бульварах, где он часто бывал и где встретил нескольких собратьев по перу. Он всех их представил ей. Она была без ума от радости. И в ее голове беспрестанно раздавалось: «Наконец-то, наконец!»
Время бежало; она спросила:
— В этом часу вы, вероятно, обедаете?
Он отвечал:
— Да, сударыня.
— В таком случае пойдемте обедать, сударь.
Выходя из ресторана Биньон, она сказала:
— Что вы делаете по вечерам?
Он пристально взглянул на нее.
— Смотря по обстоятельствам; иногда я отправляюсь в театр.
— Отлично, сударь, поедемте в театр.
Они пошли в Водевиль, где благодаря ему им предложили бесплатные места, и — о верх славы! — весь зал видел ее рядом с ним, в креслах балкона.
Когда представление кончилось, он галантно поцеловал ей руку:
— Мне остается поблагодарить вас, сударыня, за восхитительный день…
Она прервала его:
— А что вы обычно делаете ночью?
— Но… но… я возвращаюсь домой. Она нервно засмеялась.
— Ну, что ж, сударь, поедемте к вам домой.
И больше они не разговаривали. Порою она дрожала с головы до ног, желая и бежать и остаться, но все же твердо решив в глубине души идти до конца.
На лестнице она цеплялась за перила, так сильно возрастало ее волнение, а он шел вперед, отдуваясь, с восковой спичкой в руке.
Очутившись в комнате, она быстро разделась, скользнула в постель, не говоря ни слова, и ждала, прижавшись к стене,
Но она была неопытна, как только возможно для законной жены провинциального нотариуса, а он был требовательнее трехбунчужного паши. Они не поняли друг друга, совершенно не поняли.
И он уснул. Ночь проходила, и тишину ее нарушало лишь тикание стенных часов; неподвижно лежа, она думала о своих супружеских ночах и с отчаянием смотрела на этого, спавшего рядом с нею на спине, под желтым светом китайского фонарика, маленького, шарообразного человечка, чей круглый живот выпячивался из-под простыни, словно надутый газом баллон. Он храпел, как органная труба, с протяжным фырканьем и смешным
