Гектор с восторгом согласился и вернулся домой успокоенный.
Жена ждала его в слезах. Он утешил ее:
— Ничего; этой Симон уже лучше, через три дня все пройдет; я отправил ее в лечебницу; ничего!
Ничего!
На следующий день, возвращаясь со службы, он зашел узнать о здоровье г-жи Симон. Он застал ее в ту минуту, когда она с довольным видом ела жирный бульон.
— Ну, что? — спросил он.
— Ох, сударь, ничуть не легчает! Я так думаю: дело мое кончено. Нисколечко не лучше.
Доктор объявил, что нужно подождать: может случиться осложнение.
Гектор подождал два дня, затем опять зашел в больницу. У старухи был свежий цвет лица и ясные глаза, но, увидев его, она застонала:
— Совсем не могу двигаться, сударь, совсем не могу. Уж, видно, такой я и останусь до смерти.
Холод пробрал Гектора до мозга костей. Он спросил мнение доктора. Тот только развел руками.
— Что поделаешь, сударь, я уж и сам не знаю. Она орет, когда пытаются ее поднять. Нельзя даже передвинуть ее кресло, чтобы она не начала отчаянно кричать. Я должен верить тому, что она говорит, сударь; не могу же я влезть в нее. Пока не увижу ее на ногах, я не имею права подозревать с ее стороны обмана.
Старуха слушала, не шевелясь, лукаво поглядывая на них.
Прошла неделя, другая, затем месяц. Г-жа Симон не покидала своего кресла. Она ела с утра до ночи, жирела, весело болтала с другими больными и, казалось, привыкла к неподвижности, словно это был справедливо заслуженный ею отдых за пятьдесят лет беготни вниз и вверх по лестницам, выколачивания матрацев, таскания углей с одного этажа на другой, работы метлой и щеткой.
Гектор, в отчаянии, стал приходить каждый день; он заставал ее каждый день спокойной и счастливой, и она неизменно заявляла:
— Не могу двинуться, сударь, не могу.
Каждый вечер г-жа де Гриблен спрашивала, снедаемая волнением:
— Ну, как госпожа Симон?
И каждый раз он отвечал, убитый отчаянием:
— Никакой перемены, совершенно никакой!
Няню рассчитали, так как платить ей жалованье было уже слишком трудно. Стали еще более экономить, все наградные деньги были истрачены целиком.
Тогда Гектор созвал на консилиум четырех медицинских знаменитостей, и они собрались вокруг старухи. Она позволила им исследовать ее, трогать, щупать и лукаво поглядывала на них.
— Нужно заставить ее пройтись, — сказал один из врачей.
Она закричала:
— Никак не могу, хорошие мои господа, не могу!
Тогда они схватили ее, приподняли и протащили несколько шагов; но она вырвалась у них из рук и рухнула на пол, испуская такие ужасные крики, что ее отнесли обратно в кресло с бесконечными предосторожностями.
Врачи высказывались сдержанно, однако засвидетельствовали ее неспособность к труду.
Когда Гектор принес эту новость жене, она упала на стул, пролепетав:
— Уж лучше было бы взять ее сюда к нам, это обошлось бы дешевле.
Он так и привскочил:
— Сюда, к нам? О чем ты думаешь?
Но она, покорясь судьбе, ответила со слезами на глазах:
— Что же поделать, мой друг, ведь это не моя вина.
Два приятеля
Париж был осажден[152], голодал, задыхался. Воробьев на крышах становилось все меньше, сточные канавы пустели. Ели что попало.
Г-н Мориссо, часовщик по профессии и солдат в силу обстоятельств, уныло и с пустым желудком прогуливался в ясное январское утро вдоль внешнего бульвара, заложив руки в карманы форменных штанов; внезапно он остановился перед другим солдатом, узнав в нем своего старого приятеля. То был г-н Соваж, его знакомец по рыбной ловле.
До войны каждое воскресенье, на рассвете, Мориссо отправлялся по железной дороге в Аржантей с бамбуковой удочкой в руке и жестяною коробкою за спиной. Он доезжал до Коломба, оттуда пешком добирался до, острова Марант и, достигнув этого места своих мечтаний, закидывал удочку и рыбачил до самой ночи.
Каждое воскресенье встречал он там другого рыболова-фанатика, г-на Соважа, веселого и дородного человечка, торговца галантереей с улицы Нотр-Дам-де-Лорет. Часто проводили они по полдня, сидя рядышком с удочкой в руке, свесив над водой ноги, и скоро между ними возникла тесная дружба.
Бывали дни, когда они совсем не разговаривали. Иногда же беседовали, но чудесно понимали друг друга и без слов, так как у них были общие вкусы и одинаковые переживания.
Весною, по утрам, часов в десять, когда помолодевшее солнце поднимало над спокойной рекою легкий пар, уносящийся вместе с водою, и славно припекало спины ярых рыболовов, Мориссо порою говаривал соседу:
— А? Какова теплынь!
На что г-н Соваж отвечал:
— Не знаю ничего приятнее.
И этого им было достаточно, чтобы понимать и уважать друг друга.
Осенью к концу дня, когда небо, окровавленное заходящим солнцем, отражало в воде очертания пурпуровых облаков, заливало багрянцем всю реку, воспламеняло горизонт, освещало красным светом обоих друзей и позлащало уже пожелтевшие деревья, трепетавшие ознобом зимы, г-н Соваж, глядя с улыбкой на г-на Мориссо, говорил:
— Каково зрелище?
И Мориссо, восхищенный, отвечал, не отрывая глаз от поплавка:
— Это будет получше бульваров, не правда ли?
Узнав теперь друг друга, они обменялись крепким рукопожатием, взволнованные встречей при столь изменившихся обстоятельствах. Г-н Соваж, вздохнув, тихо сказал:
— Ну и дела!
Мориссо угрюмо простонал:
— Погода-то какова! Сегодня первый ясный день с начала года.
Небо действительно было совсем синее и залито светом.
Они пошли рядом задумчиво и печально. Мориссо снова заговорил:
— А рыбная ловля? А? Вот приятные воспоминания!
Г-н Соваж спросил:
— Когда только мы опять вернемся туда?
Они вошли в маленькое кафе, выпили абсенту и снова стали бродить по тротуарам. Вдруг Мориссо остановился:
— Не пропустить ли еще стаканчик?
Г-н Соваж не возражал:
— К вашим услугам.
Они зашли в другой кабачок.
Когда они вышли оттуда, головы их были сильно отуманены, как бывает с людьми, основательно выпившими на пустой желудок. Было тепло. Ласковый ветерок порхал по их лицам.
Г-н Соваж, которого совсем развезло от теплого воздуха, остановился:
— А не отправиться ли нам туда?
— Куда?
— Ловить рыбу.
— Но куда же?
— Да на наш остров. Французские аванпосты стоят у Коломба. Я знаю полковника Дюмулена; нас пропустят легко.
Мориссо задрожал от желания.
— Хорошо. Я согласен.
И они расстались, чтобы захватить свои рыболовные снасти.
Час спустя они шагали рядом по большой дороге. Добрались до дачи, занимаемой полковником. Он улыбнулся, выслушав их просьбу, дал согласие на их каприз, и они отравились дальше, снабженные паролем.
Вскоре они оставили за собою аванпосты, прошли через покинутый жителями Коломб и очутились на
