Ему исполнился двадцать один год, когда однажды утром перед хижинами остановилась щегольская коляска. Из нее вышел молодой господин с золотой цепочкой от часов и подал руку пожилой седой даме. Дама сказала:
— Вот здесь, дитя мое, второй дом.
И он вошел в лачугу Валенов, словно к себе домой.
Старуха-мать стирала свои фартуки; дряхлый отец дремал у очага. Оба они подняли головы, когда молодой человек сказал:
— Здравствуй, папа; здраствуй, мама!
Старики выпрямились в испуге. Крестьянка от волнения уронила в воду мыло и шептала:
— Так это ты, сынок? Так это ты, сынок?
Он заключил ее в объятия и расцеловал, повторяя: «Здраствуй, мама!» Тем временем старик, весь дрожа, говорил спокойным тоном, который ему никогда не изменял: «Вот ты и вернулся, Жан», — как будто расстался с ним всего лишь месяц назад.
Когда они освоились друг с другом, родители пожелали сейчас же пойти с сынком по деревне, чтобы всем его показать. Его повели к мэру, к кюре, к учителю.
Шарло, стоя на пороге своей лачуги, видел, как они проходили мимо.
Вечером, за ужином, он сказал отцу:
— Как могли вы быть такими дураками, что дали взять мальчишку у Валенов?
Мать отвечала упрямо:
— Я не хотела продавать своего ребенка.
Отец не говорил ничего. Сын продолжал:
— Какое несчастье, что меня принесли в жертву!
Тогда старик Тюваш сердито возразил:
— Ты еще будешь упрекать нас, что мы тебя не отдали!
Парень сказал грубо:
— Да, буду, потому что вы дураки! Родители вроде вас — несчастье для детей. Вы заслуживаете того, чтобы я ушел от вас.
Старушка плакала над своей тарелкой, Хлебая ложкой суп и проливая при этом половину, она простонала:
— Вот и надрывайся после этого, чтобы вырастить детей!
Тогда парень жестоко выкрикнул:
— Лучше бы мне и вовсе не родиться, чем быть таким, каким я стал! Когда я увидел сейчас того, вся кровь во мне застыла. Я подумал: вот каким бы я мог быть теперь.
Он поднялся.
— Послушайте, я чувствую, что мне лучше уехать отсюда, потому что я целые дни буду упрекать вас с утра до ночи и отравлю вам жизнь. Знайте, этого я вам никогда не прощу!
Старики молчали, убитые горем, в слезах.
Он продолжал:
— Нет, думать об этом слишком тяжело. Я лучше пойду зарабатывать хлеб в другом месте.
Он отворил дверь. Ворвался шум голосов. Это Валены пировали по случаю возвращения сына.
Тогда Шарло топнул ногой и, обернувшись к родителям, крикнул:
— Черт с вами, мужичье!
И исчез в темноте.
Петух пропел
Рене Бильоту.
Берта д'Авансель до сих пор отклоняла все мольбы своего отчаявшегося поклонника, барона Жозефа де Круассар. В течение зимы, в Париже, он пылко преследовал ее, а теперь устраивал в ее честь празднества и охоты в своем нормандском замке Карвиль.
Муж Берты, г-н д'Авансель, по обыкновению ничего не замечал, ничего не знал. Он жил, как говорили, врозь с женой по причине своей физической слабости, которой она ему не прощала. То был маленький толстый Человек, лысый, с короткими руками, короткими ногами, короткой шеей, коротким носом, словом, весь короткий.
Г-жа д'Авансель была, напротив, высокая молодая женщина, темноволосая и решительная, смеявшаяся громким смехом прямо в лицо мужу, который при всех называл ее «госпожой Попот». На широкие плечи, мощное сложение и длинные белокурые усы своего присяжного воздыхателя, барона Жозефа де Круассар, она поглядывала с некоторой нежностью и обнадеживающей улыбкой.
Тем не менее она еще не шла ему навстречу. Базон разорялся на нее. Без конца следовали друг за другом торжества, охоты и другие увеселения, на которые он приглашал всю знать из окрестных замков.
Целыми днями гончие лаяли в лесах, преследуя лисиц и кабанов; по вечерам же ослепительные фейерверки взлетали огненными султанами к звездам, а ярко освещенные окна гостиной бросали на широкие лужайки полосы света, в которых мелькали тени.
Стояла золотая осень. Листья, словно стая птиц, порхая, слетали на траву. В воздухе чувствовался запах сырой земли, лишавшейся своих покровов, как чувствуется запах нагого тела женщины, когда она, вернувшись с бала, сбрасывает с себя платье.
Как-то вечером на одном из праздников прошлой весны, г-жа д'Авансель ответила барону де Круассар, преследовавшему ее своими мольбами:
— Если мне суждено стать вашей, мой друг, то это случится не раньше листопада. Летом у меня слишком много дела, и на это не хватит времени.
Он запомнил эти насмешливые и смелые слова и с каждым днем настаивал все сильней и сильней, с каждым днем старался увеличить близость и все больше завоевывал сердце дерзкой красавицы, противившейся, казалось, теперь только для виду.
Была назначена большая охота. И накануне г-жа д'Авансель, смеясь, сказала барону:
— Барон, если вы убьете зверя, то получите кое-что от меня.
Он встал с зарею, чтобы разыскать уединенное логово кабана. Он ходил со своими доезжачими, распределял перемены собак, устраивал все сам, подготовляя свое торжество; и когда рога протрубили выезд в поле, он появился в узком охотничьем костюме, красном с золотом, плотно обтягивавшем его бедра, широкогрудый, сияющий, свежий и сильный словно только что с постели.
Охотники выехали. Поднятый из логова кабан, преследуемый лаем собак, бежал сквозь кустарник; лошади мчались галопом по узким лесным тропинкам, увлекая охотников и амазонок, а по размякшей осенней дороге беззвучно катились экипажи, издали сопровождавшие охоту.
Г-жа д'Авансель лукаво удерживала барона возле себя и, замедляя путь, ехала шагом по бесконечно длинной прямой алее, над которой склонялись сводом четыре ряда дубов.
Трепеща от любви и тревоги, он одним ухом внимал насмешливой болтовне молодой женщины, а другим прислушивался к звуку рогов и лаю собак, отдалявшимся все более и более.
— Итак, вы меня больше не любите? — спрашивала она.
Он отвечал:
— Как вы можете говорить такие вещи?
Она продолжала:
— Охота, кажется, занимает вас все-таки больше, нежели я.
Он простонал:
— Вы же сами приказали мне собственноручно убить зверя.
Она сказала серьезно:
— Да, я рассчитываю на это. Вы должны убить его на моих глазах.
Тогда, передернувшись в седле, он пришпорил лошадь, которая рванулась вперед, и, теряя терпение, воскликнул:
— Но, черт возьми! Ведь этого не случится, сударыня, если мы останемся здесь!
Она бросила ему, смеясь:
— А между тем надо, чтобы это случилось… или… или тем хуже для вас.
И она нежно заговорила с ним, касаясь рукой его руки или лаская, как бы в рассеянности, гриву его лошади.
Они свернули вправо, на узенькую, глухую тропинку, и внезапно, как бы стараясь отстраниться от ветки, преграждавшей дорогу,
