Внезапно эта катящаяся масса оказалась совсем рядом, и я увидел двенадцать уланов, вытянувшихся гуськом и скакавших крупной рысью: они заблудились и отыскивали дорогу.
Я рявкнул:
— Огонь!
Пятьдесят ружейных стволов пробили безмолвие ночи Затем прогремели пять-шесть запоздалых выстрелов, наконец еще один, последний, и, когда разорвалась ослепившая нас завеса вспышек, одиннадцать человек и девять лошадей лежали на земле. Три коня, обезумев от страха, во весь опор мчались прочь; за одним из них волочился труп всадника, зацепившегося ногой за стремя.
За моей спиной кто-то из солдат рассмеялся жестоким смехом. Другой заметил:
— Вот и новые вдовы.
Он, наверное, сам был женат.
Третий добавил.
— Дело нехитрое!
Из-под шинелей, наваленных на носилки, высунулась головка.
— Что случилось? — поинтересовалась девушка.
— Дерутся?
Я ответил:
— Пустяки, мадмуазель. Просто мы прикончили дюжину пруссаков. Она вздохнула:
— Бедняги!
И снова исчезла под шинелями: ей стало холодно.
Мы опять зашагали. Марш длился долго. Наконец, небо посерело, снег посветлел, заискрился, засверкал, и восток начал розоветь.
Издалека донесся оклик:
— Кто идет?
Отряд остановился, и я поспешил вперед, чтобы нас невзначай не приняли за противника.
Мы достигли французских позиций.
Когда мои люди проходили мимо заставы, сидевший на лошади майор, которому я только что доложил о нашем прибытии, заметил носилки и громко крикнул:
— А это что у вас там?
Из-под шинелей высунулось улыбающееся личико в ореоле растрепанных белокурых волос, и девушка ответила:
— Это я, сударь.
Солдаты грохнули хохотом, и наши сердца радостно забились.
Деляга, шагавший рядом с носилками, замахал кепи и завопил.
— Да здравствует Франция!
И, не знаю уж почему, я расчувствовался, все это выглядело удивительно мило и по-рыцарски.
У меня было ощущение, что мы спасли целую страну, сделав нечто такое, чего не мог никто, кроме нас, нечто простое и подлинно патриотическое.
А личико это мне, знаете ли, никогда не забыть, и если бы у меня спросили совета насчет упразднении барабанов и горнов, я предложил бы заменить их хорошенькими девушками — по одной на полк. Это было бы лучше, чем наяривать «Марсельезу». Представляете себе, черт возьми, как воодушевлялись бы ребята, видя рядом с полковником такую живую мадонну!
Он помолчал, вскинул голову и с глубокой убежденностью повторил.
— Что там ни говори, мы, французы, любим женщин!
Прогулка
Когда дядюшка Лера, бухгалтер торгового дома Аабюз и К°, вышел из магазина, он был на мгновение ослеплен блеском заходящего солнца. Весь день он проработал при желтом свете газового рожка в заднем углу конторы, выходившей во двор, глубокий и узкий, как колодец. Каморка, где вот уже сорок лет он проводил все свои дни, была такая темная, что даже в самый разгар лета в ней можно было обходиться без освещения разве что с одиннадцати до трех.
Там всегда было сумрачно, сыро и холодно, а со двора, тесного, как могила, тянуло в окно запахом плесени и вонью помойной ямы.
Сорок лет подряд Лера приходил каждое утро к восьми часам в эту темницу; он просиживал в ней до семи часов вечера, согнувшись над бухгалтерскими книгами и работая с прилежанием усердного служащего.
Начал он с полутора тысяч франков в год, теперь зарабатывал три тысячи. Он остался холостяком — скудные средства не позволяли ему жениться. Не изведав на своем веку никаких радостей, он почти ничего не хотел. Однако время от времени, утомленный однообразным и непрерывным трудом, он выражал платоническое желание: «Господи, будь у меня пять тысяч ливров дохода, ну и пожил бы я в свое удовольствие!» Но ему так и не пришлось пожить в свое удовольствие, потому что у него никогда ничего не было, кроме месячного заработка Жизнь его прошла без всяких событий, без волнений и почти без надежд. Ограниченность его стремлений лишила его способности мечтать, свойственной каждому.
Двадцати одного года от роду он поступил в торговый дом Лабюз и К°. С тех пор он так и не менял места службы.
В 1856 году у него умер отец, в 1859 году — мать. И с тех пор никаких событий в жизни; только в 1868 году переезд на другую квартиру из-за того, что хозяин дома, где он жил, хотел повысить квартирную плату.
Каждый день ровно в шесть часов утра он вскакивал с постели при оглушительном звоне будильника, похожем на скрежет разматываемой цепи.
Впрочем, два раза часы портились — в 1866 и в 1874 годах, причем он так и не выяснил, отчего это произошло. Он одевался, убирал постель, подметал пол, вытирал пыль с кресла и с комода. На все это он тратил полтора часа.
Затем он выходил из дома, покупал рогалик в булочной Лагюр, где на его памяти сменилось одиннадцать хозяев, хотя вывеска оставалась прежней, и пускался в путь, на ходу закусывая булочкой.
Вся его жизнь так и протекала в темной и тесной конторе, где даже обои ни разу не менялись. Он поступил туда молодым, на должность помощника г-на Брюмана, с надеждой когда-нибудь получить его место.
Он получил это место и больше ничего не ждал.
Весь урожай воспоминаний, который другие собирают в течение жизни, — неожиданные события, нежная или трагическая любовь, путешествия и приключения, случайности холостяцкой жизни, — все это было ему чуждо.
Дни, недели, месяцы, времена года, целые годы походили друг на друга. Каждый день в один и тот же час он вставал, выходил из дома, приходил в контору, завтракал, уходил, обедал и ложился спать, и ничто никогда не нарушало правильного однообразия тех же поступков, тех же событий, тех же мыслей.
Прежде он смотрел на свои белокурые усы и кудрявые волосы в маленькое круглое зеркало, которое оставил его предшественник. Теперь каждый вечер перед уходом он созерцал в том же зеркале свои седые усы и лысую голову.
Прошло сорок лет, долгих и быстрых, пустых, как день печали, и похожих друг на друга, как часы бессонной ночи. Сорок лет, от которых не осталось ничего, никакого воспоминания, даже горестного, с тех пор как умерли его родители.
Сегодня Лера остановился в дверях, ослепленный блеском заходящего солнца, и, вместо того, чтобы идти домой, ему захотелось прогуляться перед обедом, — это случалось с ним четыре-пять раз в год.
Он вышел на бульвары, где под зазеленевшими деревьями струился людской поток. Был весенний вечер, один из первых теплых и ласковых вечеров, волнующих сердца жаждой жизни.
