Конечно, она видела это лицо! Но когда? Давно? Или недавно? Она не могла припомнить, и эта неотвязная мысль мучила ее, напрягала ее нервы. Она тихо поднялась, чтобы ближе разглядеть спящую, и подошла к ней на цыпочках. То была та самая женщина, которая поддержала ее на кладбище и затем уложила в постель. Она смутно припомнила это.
Встречала ли она ее раньше, в другую пору жизни? Или, быть может, она узнала ее благодаря лишь неясным воспоминаниям последнего дня? Но как она могла попасть сюда, в ее комнату? Зачем?
Веки женщины поднялись, она увидела Жанну и быстро встала. Они стояли лицом к лицу так близко, что их груди почти соприкасались. Незнакомка проворчала:
— Как это, вы уже на ногах! Да вы заболеете, извольте-ка лечь опять!
Жанна спросила:
— Кто вы?
Но женщина обхватила ее руками, подняла снова и отнесла в постель с чисто мужской силой. И, осторожно опуская Жанну на простыни, нагнувшись над нею, чуть ли не лежа на ней, она расплакалась и принялась порывисто целовать ее щеки, волосы, глаза, орошая лицо слезами и шепча:
— Моя бедная мамзель Жанна, моя бедная госпожа, да неужели вы не узнаете меня?
Тогда Жанна воскликнула:
— Розали, голубушка моя!
Обвив ее шею руками, Жанна обнимала и целовала ее, и они рыдали обе, крепко обнявшись, сливая свои слезы и не имея сил разомкнуть объятия.
Розали успокоилась первая.
— Довольно, будем благоразумными, — сказала она, — не простудитесь.
Она подняла одеяло, оправила постель, подложила подушку под голову своей прежней госпожи, которая продолжала всхлипывать, вся трепеща от старых воспоминаний, всплывших в ее душе.
Наконец Жанна спросила:
— Как ты пришла ко мне, бедняжка?
Розали ответила:
— Ну вот еще, разве я могу оставить вас теперь одну в таком положении?
— Зажги свечку, — сказала Жанна, — чтобы я могла тебя видеть.
Когда огонь был принесен на ночной столик, они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Затем, протянув руку своей старой служанке, Жанна проговорила:
— Я никогда не узнала бы тебя, милая, ты сильно изменилась, хотя все же не так, как я.
И Розали, всматриваясь в эту истощенную и увядшую женщину с седыми волосами, которую она оставила такой молодой, красивой и свежей, ответила:
— Это верно, вы изменились, сударыня, и больше, чем полагается. Да и то сказать: ведь мы не виделись целых двадцать четыре года.
Они умолкли, снова задумавшись. Наконец Жанна прошептала:
— Была ли ты по крайней мере счастлива?
Колеблясь, как бы не вызвать какого-нибудь горького воспоминания, Розали промолвила, запинаясь:
— Да… да… сударыня. Я не могу пожаловаться, я была счастливее вас… наверно. Одно только меня всегда сокрушало — что я не здесь…
Она вдруг умолкла, спохватившись, что неосмотрительно коснулась больного места. Но Жанна сказала ей ласково:
— Что поделаешь, голубушка, не всегда бывает так, как хочется. Ты тоже овдовела, не правда ли? — Ее голос задрожал, когда она продолжала: — У тебя есть еще другие… другие дети?
— Нет, сударыня.
— А что стало с тем… с твоим… сыном? Довольна ли ты им?
— Да, сударыня, он хороший, работящий парень. Вот уж полгода, как он женился и взял мою ферму; потому я и вернулась к вам.
Жанна, дрожа от волнения, прошептала:
— Так ты меня не оставишь больше?
— Разумеется, нет, сударыня, для того я и устроила свои дела.
Некоторое время они помолчали.
Жанна помимо воли опять начала сравнивать их жизни, но теперь уже без горечи в душе, а всецело покоряясь жестокой несправедливости судьбы. Она спросила:
— А как относился к тебе муж?
— О, сударыня, он был хороший человек, не лентяй; он сумел кое-что нажить. Он умер от грудной болезни.
Жанна, желая узнать все, уселась на кровати:
— Ну, голубушка, расскажи мне о всей твоей жизни. Это доставит мне такое удовольствие!
И Розали, подвинув стул, устроилась возле нее и начала рассказывать про себя, про свой дом, про своих знакомых, входя в мельчайшие подробности, дорогие сердцу деревенских жителей, описывая свой двор, смеясь над давними происшествиями, напоминавшими ей лучшие минуты прошлой жизни, и мало-помалу возвышая голос до тона фермерши, привыкшей отдавать приказания. Она закончила свой рассказ, воскликнув:
— О, моего добра на мой век хватит! Мне нечего бояться. — А затем, немного смутившись, добавила тихо: — Всем этим я все же обязана вам, так что знайте, я не возьму от вас жалованья. Ни за что! Ни за что! Если же вы не согласны, я тотчас ухожу.
Жанна возразила:
— Уж не думаешь ли ты, однако, служить мне даром?
— Разумеется, сударыня. Деньги! Вы хотите предложить мне денег! Да у меня их почти столько же, как и у вас. Да знаете ли вы, сколько у вас останется после всей возни с залогами, ссудами, уплатой процентов, которые еще не внесены и которые растут с каждым днем? Знаете ли вы это? Нет, не правда ли? Ну, так я вам скажу, что у вас останется не больше десяти тысяч дохода в год. Даже меньше десяти, слышите? Но я вам приведу все в порядок, и очень скоро.
Она снова возвысила голос, увлекаясь, негодуя на то, что пропущен срок уплаты процентов и что впереди грозит разорение. Когда по лицу ее госпожи скользнула вялая, неопределенная улыбка, она воскликнула с возмущением:
— Нечего над этим смеяться, сударыня; ведь без денег не проживешь!
Жанна взяла ее руки и, держа их в своих, медленно проговорила, преследуемая одной неотвязной мыслью:
— О, у меня не было счастья! Все оборачивалось против меня. Злой рок тяготел надо мною.
Но Розали отрицательно покачала головой:
— Не надо так говорить, сударыня, не надо так говорить. Вы неудачно вышли замуж, вот и все. Нельзя выходить замуж, когда не знаешь своего жениха.
Они продолжали беседовать, как две старые подруги. Солнце взошло, а они все еще говорили.
Глава 12
В течение недели Розали взяла в свои руки полное управление хозяйством и людьми в замке. Жанна подчинялась этому безропотно и пассивно. Слабая, волоча ноги, как некогда ее мамочка, она выходила из дому под руку со служанкой, которая медленно прогуливалась с ней, распекала ее и подбадривала грубовато-ласковыми словами, обращаясь с нею как с больным ребенком.
Они постоянно говорили о прошлом, Жанна — со слезами в голосе, Розали
