Отбарабанив, сельский глашатай стал отрывисто выкрикивать, делая нелепые паузы:
— Доводится до сведения жителей Годервиля и вообще… всех присутствующих на базаре… что сегодня утром на Безевильской дороге между… девятью и десятью часами… потерян черный кожаный бумажник, в котором… было пятьсот франков и документы. Находку просят немедленно… доставить… в мэрию или же вернуть Фортюне Ульбреку из Манневиля. Будет дано… двадцать франков вознаграждения.
Глашатай ушел. Еще раз, уже издали, донеслась барабанная дробь и его отрывистые выкрики.
Все засуетились, начали судачить о случившемся и гадать, повезет ли дядюшке Ульбреку, найдется ли его бумажник.
Обед закончился.
Когда гости допивали кофе, на пороге залы появился жандармский бригадир.
Он спросил:
— Гражданин Ошкорн из Бреоте здесь, в зале?
Дядюшка Ошкорн, сидевший на другом конце стола, ответил:
— Я тут.
Бригадир продолжал:
— Гражданин Ошкорн, прошу вас следовать за мной в мэрию. Господин мэр желает с вами побеседовать.
Удивленный и встревоженный крестьянин одним глотком опорожнил свой стаканчик, поднялся и, еще больше сгорбившись, чем утром, — ему всегда были особенно трудны первые шаги после передышки, — собрался в путь, повторяя:
— Я тут! Я тут!
И пошел за бригадиром.
Мэр ждал его, сидя в кресле. Это был местный нотариус, человек тучный, важный, любитель витиеватых фраз.
— Господин Ошкорн, — сказал он, — сегодня утром люди видели, как вы подняли на Безевильской дороге бумажник, утерянный Ульбреком из Манневиля.
Озадаченный крестьянин смотрел на мэра, испугавшись выдвинутого против него обвинения, не понимая, откуда оно взялось.
— Это я, я поднял бумажник?
— Да, именно вы.
— Честное слово, знать ничего не знаю!
— Люди видели.
— Кто же это меня видел?
— Шорник Маланден.
Тогда старик вспомнил, понял и покраснел от гнева.
— Ах, он видел, нахал этакий! Да ведь видел-то он, как я поднял веревочку, вот она, посмотрите, господин мэр!
И, порывшись в кармане, он вытащил оттуда обрывок веревки.
Мэр недоверчиво покачал головой.
— Никогда не поверю, гражданин Ошкорн, чтобы господин Маланден, человек положительный, принял эту веревочку за бумажник!
Взбешенный крестьянин сплюнул в сторону, поднял руку, как бы присягая в своей честности, и повторил:
— Ей-богу, вот вам крест, истинная правда! Чем хотите поклянусь, господин мэр!
Мэр продолжал:
— Подняв вышеназванный предмет, вы еще долго рылись в грязи, искали, не закатились ли куда-нибудь монеты…
У старика захватило дух от страха и негодования.
— Такое сказать! Такое сказать, оболгать, оклеветать честного человека! Такое сказать!
Но сколько он ни оправдывался, ему не верили.
Устроили очную ставку с Маланденом; шорник повторил и подтвердил свое обвинение. Они переругивались битый час. Ошкорна обыскали по его просьбе и ничего не нашли.
Мэр был сильно озадачен и, наконец, отпустил Ошкорна, предупредив, что уведомит прокуратуру о случившемся и будет ждать распоряжений.
Новость быстро облетела городок. Когда старик выходил из мэрии, его окружили и стали расспрашивать — одни из сочувствия, другие, желая позубоскалить, но все одинаково добродушно и безобидно. Старик принялся рассказывать свою историю о веревочке. Ему никто не верил. Его подымали на смех.
По дороге к нему подходили знакомые, расспрашивали его, и он без конца повторял свой рассказ, клялся, что его оклеветали, выворачивал наизнанку карманы, показывая, что они пусты.
В ответ он слышал:
— Рассказывай, старый плут!
Он сердился, волновался, горячился, приходил в отчаяние, не знал, как ему избавиться от подозрения, и всем повторял историю о веревочке.
Наступил вечер. Надо было отправляться домой. Он пошел с тремя соседями, показал им место, где поднял обрывок бечевки, и всю дорогу говорил только о случившемся.
Придя домой, в тот же вечер он обошел всю деревню Бреоте и поспешил всех осведомить о своей беде, но никто ему не верил.
Ночью он расхворался от волнений.
На следующий день, в первом часу дня, Мариус Помель, работник с фермы дядюшки Бретона из Имовиля, принес Ульбреку из Манневиля его бумажник со всем содержимым.
Помель утверждал, что нашел этот бумажник на дороге; не умея читать, он принес его домой и отдал своему хозяину.
Весть об этом распространилась по всей округе, дошла и до дядюшки Ошкорна. Тот обрадовался и тотчас же отправился повторять всем свою историю с добавлением развязки. Теперь он торжествовал.
— Понимаете вы, не самая напасть меня тяготила, а вранье. Хуже нет, как тебя оболгут понапрасну!
Весь день он только и говорил о своем приключении, рассказывал о нем всем прохожим на дороге, в кабачках — посетителям, в воскресенье на паперти — прихожанам. Останавливал незнакомых, рассказывал и им. Правда, он несколько успокоился, но все же что-то смутно тревожило его. Слушая его, все как будто подсмеивались. Казалось, никого он не убедил в своей правоте. И чудилось ему, что за спиной о нем злословят.
На следующей неделе, во вторник, он отправился в Годервиль на базар, нарочно, чтобы рассказать о случившемся.
Маланден, который стоял у ворот своего дома, увидя его, расхохотался. Почему бы?
Дядюшка Ошкорн пристал к одному фермеру из Крикето, но тот, не дослушав, хлопнул его по животу, крикнув прямо в лицо:
— Ладно, ладно, старый плут! — И повернулся к нему спиной.
Дядюшка Ошкорн был крайне поражен и совсем разволновался. Почему тот обозвал его «старым плутом»?
В трактире у Журдена за обедом он принялся объяснять, как было дело. Тогда барышник из Монтевиля крикнул ему:
— Будет тебе, старый ловкач, знаем мы твою веревочку!
Ошкорн пробормотал:
— Ведь бумажник-то нашелся.
— Помалкивай, отец, один нашел, другой подкинул. И все шито-крыто.
Крестьянина будто обухом по голове ударило. Наконец-то ему все стало ясно! Его обвиняли в том, что бумажник был подкинут его помощником, его сообщником!
Он открыл рот, хотел было возразить, но все сидевшие за столом захохотали.
Не окончив обеда, он встал из-за стола и ушел под градом насмешек.
Домой он вернулся сконфуженный, возмущенный, вне себя от гнева, удрученный, особенно еще и потому, что по свойственному нормандцам лукавству и хитрости был вполне способен выкинуть такую ловкую штуку да вдобавок похвастаться ею при случае. Хитрость его была всем известна, и он смутно сознавал, что не в силах будет доказать свою невиновность. А несправедливость подозрения тяготила его.
И он снова рассказывал о происшедшем, каждый день удлиняя свой рассказ, добавляя все новые и новые доводы, все более убедительные возражения, клятвы его звучали все торжественнее, — все это он придумывал и подготовлял на досуге; его ум был всецело занят историей о веревочке. Чем сложнее и хитроумнее были его оправдания, тем меньше ему верили.
— Это
