Будем же рассудительными, хладнокровными женщинами. Во что превратились теперь отношения между людьми? Это встречи по расписанию, и всегда одни и те же разговоры. Впрочем, кто может внушить хоть немного симпатии или привязанности? Мужчины нашего круга по большей части вылощенные манекены — ни искорки ума, ни капли чуткости. Когда мы ищем хоть немного остроумия, как ищут воды в пустыне, мы зовем к себе людей искусства, и к нам являются либо невыносимые позеры, либо невоспитанная богема. А я, я, как Диоген, ищу человека, одного-единственного человека во всем парижском обществе; но я уже отчаялась найти его, и скоро мне придется задуть свой фонарь. Однако вернемся к мужу — меня буквально всю переворачивало, когда он являлся ко мне в сорочке и кальсонах, и я решила употребить все средства… Слышишь?.. Все, лишь бы отдалить и отвратить его от себя. Сначала он злился, а потом стал ревновать, вообразил, что я изменяю ему. Первое время он только следил за мною. Тигром смотрел на всех знакомых мужчин, а потом началась уже настоящая слежка. Он ходил за мной по пятам, не гнушался самыми гнусными средствами, чтобы поймать меня. Ни с кем не давал мне слова сказать. На балах торчал за моим креслом, а стоило мне заговорить, как он уже, словно гончая, вытягивал свою большую голову. Он таскался за мной в буфет, запрещал мне танцевать то с тем, то с другим, увозил меня среди котильона, ставил в глупое и смешное положение, создавал мне бог знает какую репутацию. Я совсем перестала бывать в свете. А в интимных отношениях все пошло еще хуже. Ты только подумай: этот негодяй обращался со мной, как… как… даже выговорить трудно… как со шлюхой!
Подумай, милочка!.. Он спрашивал каждый вечер:
«С кем ты спала сегодня?»
Я плакала, а он сиял.
А дальше стало совсем невыносимо. На той неделе он повез меня обедать на Елисейские поля. Случайно за соседним столиком оказался Бобиньяк. И Симон со злости как наступит мне на ногу да как зарычит из-за вазы с дыней: «Грязная тварь, ты назначила ему свидание. Ну постой же!» И тут, ты даже не поверишь, милочка, что он тут сделал: потихоньку вытянул у меня из шляпы булавку и всадил мне в плечо. Я закричала. Все сбежались. А он притворился ужасно огорченным. Ну что ты скажешь?
В эту минуту я решила: отомщу и как можно скорей. А ты как бы поступила?
— Понятно, отомстила бы!..
— Ну так вот. Дело уже сделано.
— Как?
— Как? Ты не понимаешь?
— Но все-таки, душенька… Конечно…
— Что — конечно?.. Да ты только вспомни, какой он: лицо толстое, нос красный, а бакенбарды висят, как собачьи уши.
— Ну да.
— Вспомни при этом, что он ревнив, как тигр.
— Ну да.
— Вот я и решила: отомщу на радость себе самой и Мари — ведь я непременно собиралась рассказать тебе, но, понятно, тебе одной. Подумай, какой он, и подумай, что теперь он… что теперь у него…
— Как? Ты ему…
— Милочка, только ни слова никому; поклянись, что не скажешь. Но, подумай, до чего это смешно! Подумай!.. У него теперь совсем другой вид, и мне самой до того смешно, до того смешно… Подумай, что у него теперь на голове!..
Баронесса взглянула на подругу, и безудержный смех, подступавший ей к горлу, прорвался наружу; она засмеялась, захохотала, как в истерике; прижав руки к груди, сморщившись, задыхаясь, она вся перегнулась, и казалось, вот-вот упадет на пол.
Маркиза не выдержала и залилась тоже. Взвизгивая от смеха, она повторяла:
— Подумай… подумай, до чего смешно… ты только подумай, какие у него бакенбарды!.. Какой нос!.. А на голове… подумай… до чего смешно!.. Только… никому… не рассказывай никогда!
Они задыхались, не могли говорить, хохотали буквально до слез.
Первой пришла в себя баронесса и спросила, все еще содрогаясь от смеха:
— Расскажи… как же ты это сделала… расскажи… Ах, это так смешно… так смешно!..
Но подруга еще не могла говорить и только лепетала:
— Когда я решилась… я думала… скорее, как можно скорее… немедленно! И вот… сделала… сегодня!
— Сегодня!
— Ну да… только что… а Симону велела заехать сюда за мной, чтобы мы с тобой повеселились… Он приедет… скоро… сейчас. Когда будешь смотреть на него — подумай… подумай, что у него на голове!..
Баронесса немного успокоилась, только переводила дух, как после долгого бега.
— Ну скажи, как ты это сделала. Скажи же! — настаивала она.
— Да очень просто… Я решила: он ревнует к Бобиньяку. Что ж, Бобиньяк так Бобиньяк. Ума у него с мизинец, но он человек порядочный и болтать не будет. Вот я и поехала к нему после завтрака.
— Поехала к нему? Под каким предлогом?
— Сбор пожертвований… на сирот…
— Рассказывай же… рассказывай!..
— Когда он увидел меня, он просто онемел от удивления. Но все-таки дал два луидора на моих сирот. А когда я собралась уходить, спросил, как поживает мой муж; тут я сделала вид, что не в силах больше таить свои обиды, и открыла ему душу. Ну, понятно, я сгустила краски!.. Бобиньяк совсем расчувствовался и стал придумывать, чем бы мне помочь… а я расплакалась… Знаешь, как плачут по заказу?.. Он меня усадил, принялся утешать… а я все плакала. Тогда он поцеловал меня. Я твердила: «Ах, мой добрый друг, мой добрый друг!..» А он вторил мне: «Мой бедный друг… мой бедный друг!..» — и все целовал меня… все целовал… и так до самого финала. Вот и все.
После я закатила сцену безумного отчаяния и упреков. Обзывала его последними словами. А самой ужасно хотелось смеяться. Мне все представлялся Симон: бакенбарды висят… а на голове!.. Ты пойми!.. На голове! По дороге сюда я еле удерживалась от хохота… Ты пойми! Дело сделано. Что бы ни случилось дальше — дело сделано! А он так этого боялся!.. Пусть теперь будут войны, землетрясения, эпидемии, пусть все мы умрем, — все равно… дело сделано! И этого уж никак не изменишь!.. Да ты представь себе, что у него на голове… и скажи: ведь дело-то сделано!!!
Баронесса спросила, захлебываясь от смеха:
— А с Бобиньяком ты будешь встречаться?
— Нет. Чего ради?.. Хватит с меня… Он не лучше моего супруга.
И обе опять захохотали так неистово, что их трясло,
