Одним прыжком она выскочила из постели, содрогаясь с головы до ног, бросилась к камину, схватила свечу, вернулась и взглянула! И увидела страшное, не знакомое ей лицо, почерневшее и опухшее; глаза были закрыты, а челюсти сведены отвратительной гримасой.
Она испустила вопль, пронзительный, несмолкающий крик, как кричат женщины, обезумев от ужаса, уронила подсвечник, распахнула дверь и побежала полунагая по коридору, оглашая его страшным воем.
Из комнаты № 4 выскочил коммивояжер в носках и заключил ее в свои объятия.
Он спросил растерянно:
— Что случилось, моя прелесть?
Она забормотала в отчаянии:
— Там… там… там… убили кого-то… в моей… в моей комнате…
Появились и другие постояльцы. Прибежал сам хозяин.
И вдруг в конце коридора показалась статная фигура майора.
Увидев его, она кинулась к нему с криком.
— Спасите, спасите меня, Гонтран… Кого-то убили в нашей комнате.
Распутать все это было трудно. Однако дядюшка Труво рассказал всю правду и попросил, чтобы мадмуазель Клариссу немедленно отпустили, ибо он отвечает за нее головой. Но коммивояжер в носках, осмотрев труп, заявил, что здесь совершено преступление, и уговорил других путешественников не соглашаться на то, чтобы мадмуазель Клариссе и ее любовнику позволили уйти.
Им пришлось дождаться прихода полицейского комиссара, он вернул им свободу, но тайны не сохранил.
В следующем же месяце председателя суда г-на Амандона перевели с повышением в другой город.
Пленные
В лесу — ни звука, лишь чуть слышно шуршит снег, падающий на деревья. Этот мелкий снежок шел с утра, припудривал ветки ледяным мхом, накрывал сухие листья зарослей легкими серебристыми шапочками, расстилал по тропинкам бесконечно длинный, мягкий белый ковер и сгущал мертвую тишину лесного океана.
У лесной сторожки молодая женщина, засучив рукава, колола дрова на большом камне. Это была высокая, худощавая, крепкая дочь лесов — дочь лесника и жена лесника.
В сторожке послышался голос:
— Нынче мы одни, Бертина, иди-ка лучше домой: ведь уж ночь на дворе, а кругом, небось, рыщут и пруссаки, и волки.
Лесничиха раскалывала полено, высоко взмахивая топором, от чего всякий раз, как она поднимала руки, напрягалась ее грудь.
— Иду, иду, матушка, я уже наколола дров. Бояться нечего: еще светло,
— отвечала она.
Она принесла в кухню хворосту и дров, свалила их около печки, опять вышла, закрыла ставни — толстенные ставни из цельного дуба, — и, войдя в дом, задвинула тяжелые дверные засовы.
У огня сидела за прялкой ее мать, морщинистая старуха; с годами она стала боязливой.
— Не люблю я, когда отца нет дома, — сказала она. — От двух женщин проку мало.
— Ну, я-то уложу на месте и волка и пруссака, — сказала молодая, показывая глазами на большой револьвер, висевший над очагом.
Ее муж ушел в армию в начале прусского нашествия, и обе женщины остались с отцом, старым лесничим Никола Пишоном, по прозвищу Верзила, который наотрез отказался покинуть свое жилище и перебраться в город.
Ближайший город, Ретель, представлял собой старинную крепость, стоявшую на скале. Горожане были патриотами; они решили оказать завоевателю сопротивление, запереться в стенах и, следуя давней традиции своего города, с честью выдержать осаду. Уже дважды — при Генрихе IV и при Людовике XIV — жители Ретеля прославились героической обороной своей крепости. И теперь, черт побери, они поступят так же, или пусть их сожгут в стенах родного города!
Они закупили орудия и винтовки, обмундировали ополчение, сформировали роты и батальоны и целыми днями проводили ученье на плацу. Булочники, бакалейщики, мясники, нотариусы, адвокаты, столяры, книгопродавцы и даже аптекари — все, по очереди, в определенное время, проходили строевые занятия под командой г-на Лавиня, в прошлом драгунского унтер-офицера, а ныне владельца галантерейного магазина: выйдя в отставку, он женился на дочери г-на Раводана-старшего и унаследовал его заведение.
Он получил звание коменданта крепости и, когда вся молодежь ушла в армию, сформировал ополчение из оставшихся жителей города; ополченцы принялись усердно готовиться к обороне. Толстяки ходили по улицам не иначе как беглым шагом, чтобы растрясти жир и избавиться от одышки; слабосильные таскали тяжести, чтобы мускулы их окрепли.
Город ждал пруссаков. Но пруссаки не показывались, И все-таки они были недалеко: дважды их разведчики пробирались по лесу к сторожке Никола Пишона, прозванного Верзилой.
Старик лесничий, проворный, как лис, прибегал в город, чтобы сообщить об этом жителям. Те наводили пушки, но враг не появлялся.
Жилище Верзилы служило для города аванпостом в Авелинском лесу. Два раза в неделю Пишон ходил в город за провизией и рассказывал его обитателям о том, что делается в округе.
В тот день он отправился в город, чтобы известить коменданта, что третьего дня, после полудня, у него очень ненадолго останавливался небольшой отряд немецкой пехоты. Командовавший отрядом унтер-офицер говорил по-французски.
Опасаясь волков, которые становились все свирепее, старик, уходя из дому, брал с собой двух собак — двух огромных сторожевых собак с львиными челюстями — и наказывал женщинам с наступлением ночи запираться крепко-накрепко.
Дочь не боялась ничего на свете, а мать вечно тряслась от страха и твердила свое — Это кончится скверно, вот помяните мое слово: это кончится скверно.
В тот вечер она тревожилась больше обыкновенного.
— Ты не знаешь, когда вернется отец? — спросила она.
— Да наверняка не раньше одиннадцати. Когда он ужинает у коменданта, он всегда возвращается поздно.
Дочь повесила было над огнем котел, чтобы сварить похлебку, но вдруг замерла, прислушиваясь к неясным звукам, долетавшим до нее сквозь печную трубу — Слышишь: идут по лесу! Человек восемь, не меньше, — прошептала она.
Старуха в испуге остановила прялку:
— Ах ты, господи, а отца-то и нет! Не успела она договорить, как дверь задрожала от сильных ударов.
Женщины не откликались — Открыфайт! — послышался громкий гортанный голос.
Спустя мгновение тот же голос повторил:
— Открыфайт, не то мой ломайт тферь! Бертина сунула в карман юбки револьвер, висевший над печкой, и, приложив ухо к двери, спросила:
— Кто там?
— Мой есть отрят, который уше биль у фас.
— Чего вам надо? — допытывалась лесничиха.
— Мой плуталь ф лесу з мой отрят фесь день. Открыфайт, не то мой ломайт тферь!
Делать было нечего; лесничиха отодвинула засов и, приоткрыв тяжелую дверь, увидела в белесых от снега сумерках шесть человек, шесть прусских солдат — тех самых, что уже к ним приходили. Она твердым голосом спросила:
— Что вы тут делаете об эту пору? Унтер-офицер повторил:
— Мой заблутиль, зофсем
