— Это и есть твой… твой муж?
— Да, это он.
— Гнусная рожа. А это кто такая? Подруга?
Это была твоя фотография, дорогая, знаешь — в бальном туалете. Я уж не знала, что говорю, и пробормотала:
— Да, подруга.
— Она прехорошенькая. Ты меня с ней познакомь.
И вот часы бьют пять, а Рауль каждый день возвращается в половине шестого! Подумай только — что было бы, если бы он вернулся раньше, чем ушел этот человек! И вот… и вот… я потеряла голову… совершенно потеряла… я решила… решила… что… что самое лучшее будет… будет избавиться от него… как можно скорее… Чем скорее все это кончится… понимаешь… и вот… вот… раз уж это было необходимо… а это было необходимо, дорогая… без этого он не ушел бы… я… я… я… я заперла дверь гостиной… и… Ну и все…
Маркиза де Реннедон хохотала, как безумная, хохотала, уткнувшись в подушку, сотрясая всю кровать.
Немного успокоившись, она спросила:
— А… он был красивый?
— Ну да.
— И ты жалуешься?
— Но… Но видишь ли, дорогая… он сказал… что вернется завтра… в то же время… и я… я ужасно боюсь… Ты не можешь себе представить, до чего он настойчив… и своеволен… Что мне делать… скажи… что делать?
Маркиза уселась в постели, чтобы поразмыслить; потом неожиданно объявила:
— Вели его арестовать.
Баронесса была озадачена. Она пролепетала:
— Как? Что ты говоришь? Что ты придумала? Арестовать его? Но под каким предлогом?
— Очень просто. Отправляйся к полицейскому комиссару и скажи ему, что какой-то господин преследует тебя уже три месяца, что вчера он имел наглость ворваться к тебе, что он угрожал тебе снова явиться завтра и что ты требуешь защиты закона. Тебе дадут двух полицейских, которые его арестуют.
— Но, дорогая, а если он расскажет?..
— Глупенькая, ему же не поверят, в особенности, если ты как следует разукрасишь свою историю в разговоре с комиссаром. Поверят тебе: ведь ты — дама из безупречного круга.
— О, я ни за что не решусь!
— Нужно решиться, дорогая, иначе ты погибла.
— Подумай только, ведь… ведь он может оскорбить меня… когда его арестуют.
— Пускай, но у тебя будут свидетели, и его приговорят…
— Приговорят? К чему?
— К денежному штрафу. В таком случае нужно быть безжалостной!
— Ах, да, кстати о деньгах… меня ужасно угнетает одно обстоятельство… ужасно. Он оставил… два луидора… на камине.
— Два луидора?
— Да.
— Только и всего?
— Только.
— Мало. Меня бы это унизило. Ну, так что же?
— Что же! Как мне быть с этими деньгами?
Маркиза раздумывала несколько секунд, потом ответила серьезным тоном:
— Дорогая… нужно… нужно… сделать маленький подарок твоему мужу… это будет только справедливо.
Дьявол
Крестьянин стоял перед доктором у постели умирающей. Старуха, затихшая, покорившаяся, ясным взором смотрела на мужчин и слушала их разговор. Она умирала и не противилась этому: ее время прошло, — ей было девяносто два года.
Июльское солнце вливалось в открытые окна и дверь; пламенные потоки его лучей падали на темный земляной пол, весь в буграх и впадинах, выбитых деревянными башмаками четырех крестьянских поколений. В дуновениях жаркого ветра сюда долетали запахи полей, запахи трав, хлебов, листвы, палимых полуденным зноем. Звонко трещали кузнечики, и все вокруг было полно их отчетливого стрекотания, напоминавшего звук деревянных трещоток, которые продают на ярмарках ребятишкам.
Доктор, повысив голос, сказал:
— Оноре, нельзя оставлять вашу матушку одну, когда она в таком состоянии. С минуты на минуту она может умереть.
Но огорченный крестьянин твердил свое:
— А пшеницу-то нужно мне свезти? Уж больно она долго лежит в поле. Да и погода подходящая. Как по-твоему, матушка?
Умирающая, все еще во власти нормандской скупости, взглядом и выражением лица ответила «да», — пусть сын возит пшеницу и оставит ее умирать в одиночестве.
Но доктор рассердился и топнул ногой:
— Знаете, вы просто скотина! Я не позволю вам делать это! И если уж необходимо свезти пшеницу именно сегодня, так пойдите, черт побери, за теткой Рапе, пусть она побудет с вашей матерью! Я, знаете, требую этого! А не послушаетесь, так я вас, знаете, оставлю подыхать, как собаку, когда вы сами заболеете!
Крестьянин, тощий верзила, медлительный в движениях, мучимый нерешительностью, животной страстью к скопидомству и боязнью перед доктором, колебался, высчитывал и наконец пробормотал:
— Сколько же берет тетка Рапе, чтобы присмотреть?
— А я почем знаю? — закричал доктор. — Смотря на какое время вы ее позовете. Сговоритесь с ней, черт возьми! Но я, знаете, требую, чтобы она была здесь через час!
Крестьянин решился.
— Иду, иду; зря гневаетесь, господин доктор.
И врач ушел, прибавив:
— То-то, берегитесь; не до шуток будет, когда я рассержусь!
Когда он вышел, крестьянин повернулся к матери и покорно сказал:
— Пойду за теткой Рапе, раз уж он требует. Потерпи, покуда вернусь.
И тоже ушел.
Тетка Рапе, старуха-гладильщица, нанималась, кроме того, дежурить при покойниках и умирающих как в своей деревне, так и во всей округе. Но, зашив этих своих заказчиков в саван, из которого им уже не суждено было выбраться, она опять хваталась за утюг, чтобы гладить белье для живых. Сморщенная, как прошлогоднее яблоко, злая, привередливая, на редкость жадная и до того сгорбленная, что, казалось, от постоянного глажения полотна ее крестец переломился, она, как говорили, питала особенную, чудовищную и мерзкую страсть к зрелищу предсмертной агонии. Она вечно толковала о людях, умерших на ее глазах, о всевозможных случаях смерти, при которых ей приходилось присутствовать, и, рассказывая, старалась изложить дело во всех подробностях, всегда одних и тех же, — точь-в-точь как охотник, рассказывающий о своих охотничьих приключениях.
Войдя к ней, Оноре Бонтан застал ее за разведением синьки для воротничков крестьянок.
— Добрый вечер, тетушка Рапе, — сказал он. — Ну, как дела?
Она обернулась к нему.
— Помаленьку, помаленьку. А у вас как?
— У меня-то все в порядке, только вот с матушкой плохо.
— С матушкой?
— Да.
— Что же с ней такое?
— Пришло время помирать.
Старуха вынула руки из воды; синеватые прозрачные капли стекали по ее пальцам, падая в корыто. С внезапным участием она спросила:
— Совсем плохо ей?
— Доктор говорит, что и дня не протянет.
— Ну, значит, плохо.
Оноре был в затруднении. Следовало повести разговор издалека, прежде чем приступить к делу, с которым он пришел. Но он ничего не мог придумать и сразу спросил:
— Сколько вы возьмете с меня, чтобы присмотреть за ней до конца? Мы ведь небогатые, сами знаете. И работницу не на что нанять. Оттого моя матушка и свалилась, что
