Унтер-офицер поклонился:
— Здравствуйте, сударыня.
Пожилая дама повернулась; казалось, она была изумлена, однако поклонилась:
— Здравствуйте, сударь.
Он сел.
Но, увидав, что его не слишком радушно принимают, он подумал, что, вероятно, в этот дом имели доступ только офицеры. Эта мысль его смутила. Но затем он решил: «Ба! если кто из них придет сюда, — мы еще посмотрим!» Он спросил:
— Ну, как живете?
Толстая дама, видимо хозяйка дома, отвечала:
— Очень хорошо, спасибо.
Больше он ничего не мог придумать; некоторое время все молчали.
Однако ему стало стыдно своей робости, и он принужденно засмеялся:
— Разве так веселятся? Ставлю бутылку вина…
Он не успел кончить фразу, как дверь открылась, и появился Падуа в черном фраке.
Варажу вскочил, с криком ликования бросился к зятю, обхватил его и пустился с ним в пляс вокруг гостиной, вопя во все горло:
— Вот и Падуа!.. вот и Падуа!.. вот и Падуа!..
Затем, отпустив растерявшегося сборщика налогов, он расхохотался ему в лицо:
— Ха-ха-ха! Ну и проказник. Ну и проказник… Так ты, значит, гуляешь? Ах ты, проказник… А моя сестра?.. Ты изменяешь ей, да?..
И, представив себе все выгоды неожиданного положения — принудительный заем и верный шантаж, — он бросился врастяжку на диван и принялся так хохотать, что весь диван под ним трещал.
Три молодые дамы, разом поднявшись, обратились в бегство, а пожилая, близкая к обмороку, отступала к двери.
Вошли два господина, оба во фраках и в орденах. Падуа бросился к ним:
— Ах, господин председатель… он сумасшедший!.. он сумасшедший!.. Его прислали к нам на поправку… Вы же видите, он сумасшедший.
Варажу сел, ничего не понимая; вдруг ему пришло в голову, что он совершил какую-то чудовищную глупость. Он встал и, подойдя к зятю, спросил:
— Где же мы находимся?
А Падуа, внезапно охваченный безумным гневом, бормотал:
— Где… где… где мы находимся?.. Негодяй… бездельник… мерзавец… Где мы находимся? У господина старшего председателя суда!.. У господина председателя де Мортмэн… де Мортмэн… де… де… де Мортмэн… Ах!.. ах!.. подлец!.. подлец!.. подлец!..
Исповедь
Когда капитан Гектор-Мари де Фонтенн женился на мадмуазель Лорине д'Эстель, родные и друзья решили, что брак будет неудачен.
Мадмуазель Лорина, изящная, хрупкая блондинка, хорошенькая и смелая, уже в двенадцать лет обладала самоуверенностью тридцатилетней женщины. Она принадлежала к числу скороспелых парижаночек, которые, кажется, родились с полным знанием жизни, во всеоружии женской хитрости и дерзкой мысли, с тем глубоким коварством и гибкостью ума, благодаря которым многие из них, что бы они ни делали, кажутся роковым образом предназначенными обманывать и морочить других. Все их действия как будто преднамеренны, все поступки рассчитаны, все слова тщательно взвешены, и все их существование — роль, которую они непрерывно разыгрывают перед своими ближними.
К тому же она была очаровательна; от природы смешливая, она неудержимо хохотала и долго не могла успокоиться, когда ей что-нибудь казалось забавным и веселым. Она смеялась людям прямо в лицо, самым бесцеремонным образом, но так мило, что на нее никогда не сердились.
Она была богата, очень богата. При посредстве одного священника ее выдали замуж за капитана де Фонтенна. Этот офицер, получивший самое строгое воспитание в духовном пансионе, принес с собою и в полк монастырские правила, твердые принципы и крайнюю нетерпимость. Это был один из тех людей, которые обречены стать или святыми, или нигилистами; они становятся рабами идей, верования их непреклонны и решения непоколебимы.
Это был высокий брюнет, серьезный, строгий и наивный, обладавший недалеким, упрямым и ограниченным умом, один из тех людей, которые проходят мимо жизни, не понимая ее изнанки, ее оттенков и тонкостей, ни о чем не догадываются, ничего не подозревают и даже не допускают, что другие могут думать, судить, верить и поступать иначе, чем они.
Мадмуазель Лорина с первого взгляда раскусила его и дала согласие на брак.
Они были прекрасной четой. Она действовала ловко, гибко и разумно, умела казаться такою, какою ей полагалось быть, — светской дамой строгих правил, всегда готовой принять участие в благотворительных делах и празднествах; усердно посещала церковь и театр, с иронической усмешкой и огоньком в глазах серьезным тоном разговаривала со своим серьезным супругом. Она рассказывала ему о добрых делах, которые предпринимала со всеми аббатами прихода и окрестностей, и под предлогом этих благочестивых занятий пропадала из дому с утра до вечера.
Но иной раз посреди рассказа о какой-нибудь благотворительной затее ею вдруг овладевал безумный смех, нервный, неудержимый. Капитан, слегка обиженный, с изумлением и беспокойством смотрел на еле переводившую дыхание жену. Когда она немного приходила в себя, он спрашивал:
— Что с вами, Лорина?
Она отвечала:
— Так, ничего! Вспомнила один смешной случай. — И она рассказывала о каком-нибудь происшествии.
Летом 1883 года капитан Гектор де Фонтенн участвовал в больших маневрах 32-го армейского корпуса.
Как-то вечером, расположившись лагерем близ одного города, после десяти дней, проведенных в палатках в открытом поле, после десяти дней усталости и лишений, товарищи капитана решили устроить хороший обед.
Г-н де Фонтенн сперва отказался присоединиться к ним; но, видя, что его отказ вызывает недоумение, согласился.
Его сосед за столом, майор де Фавре, то и дело подливал ему вина, беседуя с ним о военных операциях — единственном, что интересовало капитана. Днем было очень жарко: тяжелый, сухой зной вызывал жажду; капитан пил, не раздумывая, и не замечал, что понемногу его охватывает необычное веселье, какая-то яркая, жгучая радость, счастье жизни, полное пробудившихся желаний, жадности к чему-то неведомому, неопределенных влечений.
К десерту он был уже навеселе. Он говорил, смеялся, суетился в шумном и бурном опьянении, свойственном людям, обычно тихим и рассудительным.
Кто-то предложил закончить вечер в театре; капитан последовал за товарищами. Один из них встретил в театре актрису, в которую был некогда влюблен; устроили ужин, и на нем присутствовала часть женского персонала труппы.
На другой день капитан проснулся в незнакомой комнате, в объятиях маленькой блондинки, которая, увидев, что он открыл глаза, сказала:
— Здравствуй, котик!
Сначала он ничего не понял; затем мало-помалу стал припоминать происшедшее, но все еще несколько смутно.
Тогда, не говоря ни слова, он встал, оделся и высыпал содержимое своего кошелька на камин.
Когда он увидел себя в полной форме, с саблей, в этих меблированных комнатах с помятыми занавесками, с подозрительным,
