Как только служанка скрылась на дороге в деревню, отстоявшую от фермы на полкилометра, крестьянин пошел домой выпить кофе и потолковать о случившемся с женой.
Она стояла на коленях перед очагом и раздувала огонь.
Он сказал ей с порога:
— Вот дело какое — кролика украли, большого серого.
Она повернулась так стремительно, что плюхнулась на пол, и воскликнула, в смятении глядя на мужа:
— Что ты говоришь, Каше! Неужто кролика украли?
— Большого серого.
— Большого серого?
Она вздохнула:
— Беда-то какая! Кто ж бы это мог его украсть?
Это была маленькая, худенькая женщина, подвижная, опрятная, опытная хозяйка.
У Лекашёра уже зародилось подозрение:
— Не иначе как тот молодчик, Полит.
Фермерша порывисто вскочила и закричала в бешенстве:
— Он, он и есть! Больше и искать некого. Он! Верно ты сказал, Каше!
И на ее сухом, сердитом лице, в судорожно сжатых губах, в морщинах на щеках и на лбу выразилась вся ярость крестьянки, вся скупость, все озлобление расчетливой хозяйки против работника, которого вечно подозревают, против служанки, за которой вечно следят.
— А что же ты сделал? — спросила она.
— За жандармами послал.
Полит был батрак, прослуживший на ферме всего несколько дней и уволенный Лекашёром за дерзость. Это был отставной солдат, и о нем ходила молва, что со времени африканских походов он сохранил повадки мародера и распутника. Чтобы прокормиться, он брался за всякую работу. Он был каменщиком, землекопом, возчиком, косцом, штукатуром, дровосеком, а в сущности просто лодырем; поэтому его нигде долго не держали, и ему частенько приходилось перебираться из округа в округ, чтобы найти работу.
Жена Лекашёра невзлюбила его, как только он появился на ферме, и теперь была уверена, что покража — дело его рук.
Не прошло и получаса, как явились два жандарма — бригадир Сенатёр, длинный и тощий, и жандарм Леньен, коротенький и толстый.
Лекашёр усадил их и рассказал о происшествии. После этого все отправились взглянуть на место преступления, чтобы удостовериться во взломе клетки и собрать улики. Когда вернулись на кухню, хозяйка принесла вина, наполнила стаканы и спросила, недоверчиво косясь:
— Ну что, поймаете?
Бригадир сидел с озабоченным видом, поставив саблю между колен. Ясное дело, он поймает, если только ему укажут кого. В противном случае он не ручается, что сам сумеет отыскать вора. После долгого раздумья он задал следующий простой вопрос:
— А вы его знаете, вора-то?
Толстые губы Лекашёра скривились в хитрую нормандскую усмешку, и он ответил:
— Знать-то я его не знаю, раз не накрыл с поличным. А накрой я его, я бы его заставил слопать кролика живьем, с кожей и шерстью, и глотка сидра не дал бы запить. Стало быть, сказать наверняка, кто вор, я не могу, а все ж сдается мне, что это бездельник Полит.
Тут, подбирая мельчайшие, незначительные улики, он подробно рассказал о своих стычках с Политом, об уходе работника, о его вороватых глазах и о всяких сплетнях на его счет.
Бригадир, который слушал с большим вниманием, не забывая осушать и вновь, как бы невзначай, наполнять свой стакан, повернулся к жандарму.
— Надо будет заглянуть к женке пастуха Северина, — сказал он.
Жандарм усмехнулся и три раза кивнул в ответ.
Тут жена Лекашёра подвинулась поближе и осторожно, с крестьянской хитрецой, начала выспрашивать бригадира. Пастух Северин, какой-то юродивый, дурачок, выкормленный в овечьем загоне, выросший на холмах среди скачущей и блеющей скотины, ничего, кроме этой скотины, на свете не знал, однако же таил в глубине души крестьянский инстинкт скопидомства. Должно быть, он из года в год припрятывал по дуплам деревьев и в расщелинах скал все деньги, какие зарабатывал тем, что пас стада или врачевал наложением рук и заговорами увечных животных (секрет знахарства был передан ему старым пастухом, место которого он занял). И вот однажды он купил с торгов небольшой участок, лачугу и клочок земли ценою в три тысячи франков.
Несколько месяцев спустя прошел слух, что он женился. Он взял в жены служанку кабатчика, известную дурным поведением. Ребята болтали, что эта девка, пронюхав о его достатке, бегала каждый вечер к нему в шалаш, опутала его, завлекла и мало-помалу, от ночи к ночи, довела дело до женитьбы.
И вот теперь, пройдя через мэрию и церковь, она поселилась в домишке, купленном ее мужем, а тот продолжал день и ночь пасти стада по равнинам.
И бригадир добавил:
— Вот уже три недели Полит ночует у нее, ведь у него и угла своего нет, у жулика.
Жандарм позволил себе вставить словечко:
— Спит под одеялом у пастуха.
Г-жа Лекашёр закричала в новом припадке ярости, негодуя против распутства, как почтенная мать семейства:
— Конечно, он у нее. Ступайте туда. Ах, воры проклятые!
Но бригадир был по-прежнему невозмутим.
— Минуточку, — сказал он, — подождем до полудня, он ведь каждый день ходит к ней обедать. Тут я их и сцапаю.
Жандарм ухмылялся в восторге от выдумки своего начальника; ухмылялся теперь и сам Лекашёр, так как приключение с пастухом казалось ему забавным: обманутые мужья всегда смешны.
Как только пробило полдень, бригадир Сенатёр, в сопровождении своего помощника, три раза легонько постучался в дверь уединенной лачуги, приютившейся на опушке леса в полукилометре от деревни.
Они прижались к стене, чтобы их не было видно изнутри, и стали выжидать. Прошла минута — другая — никто не отзывался, и бригадир постучал снова. Дом казался необитаемым, такая там стояла тишина, но жандарм Леньен, отличавшийся чутким слухом, объявил, что внутри кто-то шевелится.
Тогда Сенатёр рассердился. Он не допускал, чтобы кто-нибудь посмел хоть секунду сопротивляться властям, и, стуча в стену рукояткой сабли, закричал:
— Отворите именем закона!
Так как и этот приказ не был исполнен, он заорал:
— Немедленно отоприте, или я взломаю дверь! Я бригадир жандармов, черт побери! Ну-ка, Леньен!
Не успел он договорить, как дверь растворилась, и перед Сенатёром появилась здоровая девка, красная, толстомордая, грудастая, с большим животом и широкими бедрами, грубая самка, жена пастуха Северина.
Бригадир вошел.
— Явился к вам одно дельце выяснить, — произнес он.
И огляделся кругом. Тарелка, кувшин сидра, недопитый стакан, стоявшие на столе, говорили о прерванном обеде. Два ножа валялись рядом. Жандарм лукаво подмигнул своему начальнику.
— Недурно пахнет, — сказал тот.
— Тушеным кроликом, могу побожиться, — прибавил развеселившийся Леньен.
— Не угодно ли стаканчик винца? — спросила крестьянка.
— Нет, спасибо. Мне нужна только шкурка от кролика, которого вы ели.
Она прикинулась дурочкой, но вся задрожала.
— Какого кролика?
Бригадир уселся, невозмутимо вытирая
