Что касается просто разочарованных — пусть они идут вперед со спокойным сердцем, со свободной душой. Им нечего бояться, ведь они всегда могут уйти: перед ними есть дверь, которую не в силах закрыть даже воображаемый бог.
Я подумал об этой толпе добровольно умерших: свыше восьми с половиной тысяч за один год! И мне показалось, что они собрались вместе, чтобы обратиться к миру с просьбой, чтобы потребовать чего-то, выкрикнуть желание, которое осуществится впоследствии, когда их поймут. Мне показалось, что все эти мученики, которые отравились, повесились, зарезались, задохнулись от угара, утонули, пришли страшной толпой, пришли как граждане на голосование, чтобы сказать обществу:
«Дайте нам по крайней мере легкую смерть! Помогите нам умереть, если уж вы не помогли нам жить! Смотрите: нас множество, мы имеем право голоса в эти дни свободы, независимости философской мысли и всеобщего избирательного права. Подайте тем, кто отказывается жить, милостыню в виде смерти, которая не была бы отталкивающей и ужасной!»
Я размечтался, и мои мысли начали блуждать в мире причудливых, таинственных сновидений.
Я очутился в красивом городе. Это был Париж, — но какой эпохи? Я шел по улицам, глядя на дома, театры, учреждения, и вдруг на одной площади перед моими глазами предстало большое здание, роскошное, красивое и изящное.
Недоумевая, я прочел на фронтоне надпись золотыми буквами: «Общество добровольной смерти».
О, как странны грезы, когда душа улетает в мир нереального, но возможного! Ничто в нем не удивляет, ничто не поражает, и фантазия, не знающая границ, уже не отличает смешного от зловещего.
Я подошел к зданию. Слуги в коротких штанах сидели в вестибюле, перед гардеробной, как в передней какого-нибудь клуба.
Я решил взглянуть поближе на этот дом. Один из слуг, поднявшись, спросил меня:
— Что вам угодно, сударь?
— Мне хотелось бы знать, что это за учреждение.
— И больше ничего?
— Больше ничего.
— Тогда, если позволите, вас проводят к секретарю общества.
Я спросил нерешительно:
— А я не помешаю ему?
— О нет, сударь. Он здесь как раз для того, чтобы принимать лиц, желающих получить справки.
— Тогда идемте.
Он провел меня по коридорам, где беседовали несколько пожилых людей; затем меня ввели в роскошный, хотя и немного мрачный кабинет, обставленный мебелью черного дерева. Тучный молодой человек с порядочным брюшком писал письмо, куря сигару, аромат которой свидетельствовал о ее высоком качестве.
Он поднялся, мы раскланялись, и, когда слуга вышел, он спросил:
— Чём могу служить?
— Извините за нескромность, сударь, — ответил я, — но мне никогда не случалось видеть подобного учреждения. Надпись на фасаде меня поразила, и мне хотелось бы знать, что здесь происходит.
Прежде чем ответить, он улыбнулся. Затем сказал вполголоса, с довольным видом:
— Здесь, милостивый государь, убивают людей, желающих умереть; они находят здесь безболезненную, спокойную, смею даже сказать, приятную смерть.
Я не почувствовал никакого волнения; это показалось мне вполне естественным и справедливым.
Меня удивило лишь то, что на этой планете с ее пошлыми, утилитарными, гуманитарными, эгоистическими, принудительными для всех идеями, далекими от всякой истинной свободы, отважились на такое предприятие, достойное раскрепощенного человечества.
Я спросил:
— Как вы додумались до этого?
Он ответил:
— Количество самоубийств за пять лет, после Всемирной выставки 1889 года, настолько возросло, что пришлось принять неотложные меры. Люди убивали себя на улицах, на празднествах, в ресторанах, в театрах, в поездах, на приемах у президента Республики — повсюду. Это было не только отталкивающее зрелище для тех, кто, подобно мне, любит жить, но и дурной пример для детей. И тогда пришлось централизовать самоубийства.
— Отчего же так возросло их количество?
— Не знаю. Мир, в сущности, просто стареет. Люди усваивают ясный взгляд на вещи и не хотят покоряться своей участи. Ведь теперь судьба — все равно, что правительство; люди знают, что это за штука, убеждаются, что кругом обмануты, и уходят из жизни. Поняв, что Провидение лжет, плутует, крадет, обманывает смертных, как простой депутат своих избирателей, люди сердятся; а поскольку нет возможности каждые три месяца назначать новое Провидение, как выбирают членов правления концессии, то люди отказываются от своего места в мире, устроенном так плохо.
— Вы правы!
— О, я лично не жалуюсь!
— Расскажите, пожалуйста, как функционирует ваше общество.
— С удовольствием. Вы можете вступить в него, если хотите. Ведь это клуб.
— Клуб???
— Да, сударь, клуб, основанный самыми известными людьми страны, самыми светлыми головами, самыми выдающимися умами.
Он добавил, смеясь от всего сердца:
— И, уверяю вас, здесь проводят время с удовольствием.
— Здесь?
— Да, здесь.
— Вы меня удивляете!
— Боже мой! Члены нашего клуба очень охотно посещают его, потому что не боятся смерти, отравляющей все утехи жизни.
— Но зачем же они становятся членами подобного клуба, если не кончают с собой?
— Можно стать его членом, и не принимая обязательства убить себя.
— Но в таком случае?..
— Сейчас я вам объясню. Количество самоубийств так безмерно возросло, картины, являвшиеся взорам, были столь ужасны, что было создано чисто благотворительное общество, которое оказывает покровительство отчаявшимся и ставит себе целью дать им возможность умирать, если не неожиданно, то легко и безболезненно.
— Кто же мог разрешить такое общество?
— Генерал Буланже[374] во время своего короткого пребывания у власти. Он не умел ни в чем отказывать. В сущности, это было единственное хорошее, что он сделал. И вот людьми проницательными, скептиками, свободными от иллюзий, было учреждено это общество; они решили воздвигнуть в Париже нечто вроде храма презрения к смерти. Вначале этот дом был местом, наводившим страх: к нему не решались и приблизиться. Тогда основатели устроили в честь его открытия торжественный вечер с участием Сары Бернар[375], Жюдик[376], Тео, Гранье[377] и других актрис, а также с участием господ де Решке, Коклена, Муне-Сюлли[378], Полюса и других; затем стали устраивать концерты, ставить комедии Дюма[379], Мельяка[380], Галеви[381], Сарду[382]. Мы потерпели лишь неудачу с пьесой Бека[383], которая сначала показалась унылой, но впоследствии имела шумный успех во Французской Комедии[384]. Словом, стал собираться весь Париж, и дело наладилось.
— Благодаря увеселениям? Что за мрачная шутка!
— Нисколько! Не нужно, чтобы смерть была печальна; надо, чтобы она стала безразлична. Ее
