Слуга неопределенно повел плечами.
— Ну, я-то, сударыня…
Она добавила:
— В самом деле, я часто об этом думала. Когда я вышла за него замуж, вы были его денщиком, и тогда вам ничего не оставалось, как терпеть. Но почему вы после не ушли, если мы платим вам так мало, обращаемся с вами так плохо? Ведь вы могли жить, как все: устроиться, жениться, обзавестись детьми, семьей…
Александр повторил:
— Ну, я, сударыня, — дело другое…
Затем он смолк, дергая себя за бороду, как будто звоня в колокольчик, звучавший внутри, или как будто пытаясь ее оторвать, и глядел в сторону, явно смущенный.
Г-жа Марамбаль продолжала развивать свою мысль:
— Ведь вы не простой крестьянин. Вы получили образование…
Он с гордостью перебил:
— Я учился на землемера, сударыня.
— Ну так зачем же вы остались у нас, испортили себе жизнь?
Он пробормотал:
— Так уж вышло… Так уж вышло… Такой уж у меня нрав…
— При чем тут ваш нрав?
— Да уж если я привязываюсь, то привязываюсь, и конец!
Она рассмеялась:
— Ну, я не поверю, что вы привязались на всю жизнь к Марамбалю за его мягкое обращение и кротость.
Александр завозился на скамье, видимо, растерявшись, и буркнул в свои длинные усы:
— Да не к нему, а к вам!
Старая дама, кроткое лицо которой было увенчано прической из белоснежных волос, ежедневно тщательно заворачиваемых в папильотки и блестящих, точно лебяжий пух, приподнялась в кресле и в крайнем изумлении взглянула на слугу.
— Ко мне, мой бедный Александр? Как это?
Он отвел взгляд в сторону, потом вверх, потом стал смотреть вдаль, отворачиваясь, как это делают робкие люди, вынужденные сознаться в какой-нибудь постыдной тайне. Затем объявил с мужеством солдата, которому приказывают кинуться в огонь:
— Да уж так. В первый же раз, когда я отнес барышне письмо лейтенанта и барышня, улыбнувшись, дала мне двадцать су, тут все и решилось.
Она настаивала, не понимая:
— Да объяснитесь же!
Тогда он выпалил с ужасом обреченного, который признается в преступлении и тем губит себя:
— Я был неравнодушен к вам, сударыня… Вот и все!
Г-жа Марамбаль не ответила, отвернулась, опустила голову и задумалась. Она была добра, прямодушна, умна, кротка и чувствительна.
И она сразу поняла всю безмерную преданность этого бедняги, который отказался от всего, лишь бы жить рядом с нею, не сказав ни разу ни слова. Ей захотелось плакать.
Затем, немного сурово, но нисколько не сердясь, она сказала:
— Вернемся.
Александр поднялся, встал за ее креслом и покатил его.
Приближаясь к городку, они на полдороге встретили капитана Марамбаля, который направлялся к ним.
Едва поравнявшись с женой, он спросил с явным намерением начать ссору:
— Что у нас на обед?
— Цыпленок с фасолью.
Муж вспылил:
— Цыпленок, опять цыпленок, вечно цыпленок, черт побери! Хватит с меня твоих цыплят! Или у тебя совсем пусто в голове, что ты заставляешь меня каждый день есть одно и то же?
Она кротко возразила:
— Но, дорогой, ты же знаешь, что так велел доктор. Ведь это лучше всего для твоего желудка. Если бы не твой больной желудок, ты мог бы есть множество вкусных вещей, но я не решаюсь давать их тебе.
Выйдя из себя, он обрушился на Александра:
— Если у меня больной желудок, то из-за этого скота! Вот уже тридцать пять лет, как он отравляет меня своей дрянной стряпней!
Г-жа Марамбаль внезапно обернулась и посмотрела на старого слугу. Глаза их встретились, и одним взглядом они сказали друг другу: «Спасибо!»
Старик Иуда
Местность эта поражала своим суровым характером: унылая, пустынная, она отличалась чисто библейской угрюмостью.
Окруженный голыми холмами, поросшими лишь терновником, над которым причудливо поднимались кое-где одинокие, искривленные ветром дубы, простирался большой заросший пруд с черной стоячей водой, где колыхались бесчисленные стебли тростника.
На берегу этого мрачного пруда стоял только один низенький домик, в котором жил старый лодочник, дедушка Жозеф, занимавшийся рыбной ловлей. Еженедельно он относил рыбу в соседние деревни и возвращался со скромными припасами, необходимыми для пропитания.
Мне хотелось повидать этого отшельника, да он и сам как-то предложил мне поехать с ним вытаскивать верши.
Я согласился.
Лодка у него была старая, неуклюжая, вся источенная червями. Худой, костлявый, он греб плавными, однообразными движениями. Покачивание лодки убаюкивало, пустынные дали навевали грусть.
Эти места дышали древностью; первобытным челноком управлял человек, как будто явившийся из другой эпохи, и мне казалось, что я перенесся в первозданный мир.
Старик вытащил сеть и стал бросать рыбу к своим ногам, напоминая движениями библейского рыбака. Потом ему вздумалось показать мне другой конец озера, и я увидел на берегу развалины — полуразрушенную хижину, на стене которой в последних лучах заходящего солнца виднелся огромный красный крест, словно начертанный кровью.
— Что это такое? — спросил я.
Старик поспешно перекрестился и ответил:
— Там умер Иуда.
Я не удивился, словно ждал этого странного ответа, но все же переспросил:
— Иуда? Какой Иуда?
Он ответил:
— Вечный Жид [Вечный Жид, сударь. — Старый крестьянин путает Иуду, предавшего Христа, с другим его легендарным современником, одним еврейским ремесленником, получившим прозвище Вечного Жида], сударь.
Я попросил рассказать мне легенду.
Но оказалось, что это не легенда, а событие из жизни, происшедшее не так давно, ибо дедушка Жозеф знавал этого человека.
Некогда в этой хижине жила высокая женщина, какая-то нищенка, кормившаяся подаяниями. От кого к ней перешла эта лачуга, дедушка Жозеф не помнил.
Однажды вечером седобородый старик, которому на вид было чуть не двести лет, едва державшийся на ногах, проходя мимо, попросил милостыню у нищей.
Она ответила:
— Присаживайтесь, отец! Все, что здесь есть, принадлежит всем, потому что пожертвовано всеми.
Он сел на камень у порога. Женщина разделила с ним и хлеб, и ложе из листьев, и лачугу.
С тех пор он остался у нее. Его странствия кончились.
Дедушка Жозеф добавил:
— Видно, пресвятая дева позволила сделать это; ведь когда-то одна женщина оказала гостеприимство Иуде. Ибо старый бродяга был, без сомнения, Вечный Жид.
Люди не сразу узнали его, но вскоре перестали сомневаться, так как он по старой привычке продолжал бродить по окрестностям. Их догадка подтверждалась еще одним обстоятельством. Женщину, у которой поселился незнакомец, считали еврейкой, так как ее никогда не видели в церкви.
Ее на десять лье вокруг звали не иначе, как «жидовкой».
Маленькие дети, увидав, что она пришла за подаянием, кричали:
— Мама, мама, вот жидовка!
Теперь она бродила по окрестностям вместе со стариком. Они протягивали руки у всех дверей, клянчили, идя следом за прохожими. Их можно
