Надеясь все же набрести на какую-нибудь оригинальную идею, он стал ходить по кафе и заговаривать с посетителями, но им не хватало воображения. Как-то утром он ехал на империале омнибуса. Господин почтенного вида, сидевший рядом с ним, курил сигару; немного дальше рабочий посасывал трубку; два оборванца зубоскалили подле кучера; служащие всех рангов, уплатив три су, ехали по своим делам.
Перед магазинами в лучах восходящего солнца пестрели флаги. Патиссо обратился к своему соседу.
— Какой прекрасный будет праздник! — сказал он.
Тот взглянул на него исподлобья и пробурчал:
— Вот уж что мне безразлично.
— Как, вы не собираетесь в нем участвовать? — спросил удивленный чиновник.
Тот презрительно покачал головой.
— Они мне просто смешны со своим праздником! В честь кого праздник?.. В честь правительства?.. Я лично, сударь, никакого правительства не знаю.
Патиссо, уязвленный этими словами как правительственный чиновник, отчеканил:
— Правительство, сударь, — это республика.
Но сосед, нисколько не смутясь, спокойно засунул руки в карманы.
— Ну и что же? Против этого я не возражаю. Республика или что другое — мне наплевать. Я, сударь, хочу одного: я хочу знать свое правительство. Я, сударь, видел Карла Десятого и стоял за него; я, сударь, видел Луи-Филиппа и стоял за него; я видел Наполеона и стоял за него; но я ни разу не видел республики.
Патиссо ответствовал все с той же важностью:
— Республика, сударь, представлена в лице президента.
Сосед проворчал:
— Ну, так пускай мне его покажут.
Патиссо пожал плечами:
— Все могут его видеть, он в шкафу не спрятан.
Но почтенный господин вспылил:
— Нет, сударь, извините, его нельзя видеть! Сотню раз я пытался это сделать, сударь. Я сторожил у Елисейского дворца: он не вышел. Какой-то прохожий уверил меня, что он играет на бильярде в кафе напротив; я пошел в кафе напротив — его там не оказалось. Мне обещали, что он поедет в Мелен на состязания. Я поехал в Мелен, но не видел его. Мне это наконец надоело. Я вот и господина Гамбетту не видел и даже ни одного депутата не знаю.
Он горячился все сильнее:
— Правительство, сударь, должно показываться: для того оно и существует, а не для чего другого. Надо, чтобы все знали, что в такой-то день, в такой-то час правительство проедет по такой-то улице. Таким образом, все смогут туда пойти, и все будут довольны.
Успокоенному Патиссо эти доводы пришлись по вкусу.
— Это правда, — сказал он, — всегда приятно знать тех, кто вами управляет.
Господин продолжал уже более миролюбиво:
— Знаете, как я лично представляю себе такой праздник? Я устроил бы шествие с позолоченными колесницами вроде коронационных королевских карет и целый день катал бы в них по всему Парижу членов правительства, начиная с президента и кончая депутатами. Тогда по крайней мере каждый знал бы правительство в лицо.
Но тут один из оборванцев, сидевших рядом с кучером, обернулся.
— А масленичного быка[411] куда посадите? — спросил он.
По обеим скамьям среди публики пробежал смешок, и Патиссо, поняв возражение, пробормотал:
— Это, пожалуй, не совсем подходит.
Господин подумал немного и согласился.
— Ну, тогда, — сказал он, — я посадил бы их куда-нибудь на видное место, чтобы все могли без помехи смотреть на них; хоть на Триумфальную арку на площади Этуаль, и пусть перед ними продефилирует все население. Это было бы очень пышно.
Оборванец обернулся еще раз.
— Придется в телескопы смотреть, чтобы разглядеть их рожи.
Господин, не отвечая, продолжал:
— Вот тоже вручение знамен. Надо было бы придумать какой-нибудь повод, организовать что-нибудь, ну, хоть маленькую войну, а потом вручать войскам знамена как награду. У меня была одна идея, и я даже написал о ней министру, но он не удостоил меня ответом. Если выбрали годовщину взятия Бастилии, то нужно было бы инсценировать это событие. Можно соорудить картонную крепость, дать ее раскрасить театральному декоратору и спрятать за ее стенами Июльскую колонну. А потом, сударь, войска пошли бы на приступ. Какое грандиозное и вместе с тем поучительное зрелище: армия сама низвергает оплоты тирании! А дальше эту крепость поджигают, и среди пламени появляется колонна с гением Свободы[412], как символ нового порядка и раскрепощения народов.
На этот раз его слушала вся публика империала, находя мысль превосходной. Какой-то старик заметил:
— Это великая мысль, сударь, и она делает вам честь. Достойно сожаления, что правительство ее не приняло.
Какой-то молодой человек объявил, что хорошо было бы, если бы актеры читали на улицах Ямбы Барбье[413], чтобы одновременно знакомить народ с искусствами и со свободой.
Все эти разговоры пробудили энтузиазм. Каждый хотел высказаться; страсти разгорались. Шарманщик, проходивший мимо, заиграл Марсельезу; рабочий запел, и все хором проревели припев. Вдохновенное пение и его бешеный темп увлекли кучера, и настегиваемые им лошади помчались галопом. Г-н Патиссо орал во всю глотку, хлопая себя по ляжкам; пассажиры, сидевшие внизу, в ужасе спрашивали себя, что за ураган разразился над их головами.
Наконец омнибус остановился, и г-н Патиссо, убедившись, что его сосед — человек с инициативой, стал советоваться с ним насчет своих приготовлений к празднику.
— Фонарики и флаги — все это очень хорошо, — говорил он, — но мне хотелось бы что-нибудь получше.
Тот долго размышлял, но ничего не придумал. И г-н Патиссо, отчаявшись, купил три флага и четыре фонарика.
Печальная повесть
Чтобы отдохнуть от праздничной суеты, г-н Патиссо решил провести следующее воскресенье спокойно, где-нибудь на лоне природы.
Ему хотелось иметь перед собой широкий горизонт, и он остановил свой выбор на террасе Сен-Жерменсксго дворца. Он пустился в путь после завтрака и сначала побывал в музее доисторического периода, но больше для очистки совести, так как ничего там не понял. Затем он остановился в восхищении перед огромной террасой, откуда открывается вдали весь Париж, все прилегающие окрестности, все равнины, все села, леса, пруды, даже города и длинная извивающаяся голубая змея — Сена, дивная, спокойная река, текущая в самом сердце Франции.
В синеющей от легкого тумана дали, на огромном расстоянии он различал небольшие селения в виде белых пятен по склонам зеленых холмов. И, представив себе, что там, на этих почти невидимых точках, такие же люди, как он, живут, страдают, работают, он впервые задумался над тем, как, в сущности, невелик мир. Он говорил себе, что в мировых пространствах есть другие точки, еще менее видимые, и все же — целые вселенные, большие, чем наша, и населенные, быть может, более совершенными существами! Но у него закружилась
