— У тебя все готово? — спросил он ее. — Я распорядился, чтобы лодку подали на рассвете.
— Я велела бою разбудить меня в пять часов.
— Давай снабжу тебя деньгами. — Он подошел к своему столу и выписал чек. Достал из ящика пачку бумажек. — Вот, до Сингапура тебе этого хватит, а там получишь по чеку.
— Спасибо.
— Может быть, проводить тебя до устья?
— Не стоит, лучше простимся здесь.
— Как хочешь. Ну, я, пожалуй, пойду лягу. День получился большой, я с ног валюсь.
Он даже не коснулся ее руки и ушел к себе. Через несколько минут она услышала, как он повалился на постель. Она еще посидела одна, в последний раз оглядывая комнату, в которой изведала столько счастья и столько горя. Потом, глубоко вздохнув, встала и пошла в спальню. Все было упаковано, утром осталось уложить только кое-какие мелочи.
Бой разбудил их еще затемно. Они поспешно оделись, завтрак уже ждал их на столе. Вскоре они услышали, как лодка подгребла к причалу, и слуги стали сносить вниз ее вещи. Ели они больше для видимости. Начало светать, река колыхалась, как призрак. Было еще не светло, но уже не темно. В тишине очень четко звучали голоса туземцев на пристани. Гай взглянул на почти нетронутый завтрак жены.
— Если ты кончила, пойдем потихоньку. Скоро пора трогаться.
Она не ответила. Встала из-за стола. Заглянула в спальню, не забыла ли чего, и бок о бок с ним спустилась по ступенькам. К реке вела узкая извилистая дорожка. На пристани солдаты-туземцы в щегольской форме взяли на караул. Рулевой подал Дорис руку, и она вошла в лодку. Потом оглянулась на Гая. Ей так хотелось сказать ему еще хоть слово ласки, еще раз попросить у него прощения, но у нее словно язык прилип к гортани.
Он протянул ей руку.
— Ну, всего тебе хорошего. Счастливого пути.
Они простились.
Гай кивнул рулевому, и лодка оттолкнулась от берега. По реке теперь ползли туманные полосы света, а в темных джунглях еще таилась ночь. Он стоял на причале, пока утренние тени не поглотили лодку. А тогда со вздохом отвернулся. Солдаты снова взяли на караул, он ответил рассеянным кивком. А вернувшись в дом, кликнул боя. Он обошел гостиную, собрал все вещи, принадлежавшие Дорис.
— Это все запакуй и убери, — сказал он. — Ни к чему это здесь.
Потом сел на веранде и смотрел, как постепенно надвигается день, словно страшное, незаслуженное, непоправимое горе. Наконец взглянул на часы. Пора идти работать.
После второго завтрака он не уснул, разболелась голова, он взял ружье и пошел бродить по лесу. Он ничего не подстрелил, но ходил долго, чтобы как следует вымотаться. К закату он вернулся домой, выпил, а там подошло и время переодеваться к обеду. Впрочем, какой смысл теперь наводить красоту, можно и не утруждать себя. Он надел свободную малайскую куртку и саронг. Так он всегда и ходил до приезда Дорис. И обуваться не стал. он поел без всякого аппетита, бой убрал со стола и ушел. Он попробовал читать. В доме было очень тихо. Читать он не мог и уронил журнал на колени. Силы его иссякли. И думать он не мог, голова была пустая. Чик-чак в этот вечер расшумелась, ее резкие хриплые вскрики казались издевкой. Не верилось, что этот раскатистый звук исходит из такой маленькой глотки. Послышался осторожный кашель.
— Кто там? — крикнул он.
Все затихло. Он глянул на дверь. Чик-чак ехидно расхохоталась. Маленькая фигурка переступила порог и замерла. Это был мальчик-полукровка в рваной майке и саронге. Это был старший из его двух сыновей.
— Что тебе? — спросил Гай.
Мальчик вошел в комнату и сел на пол, поджав ноги.
— Тебя кто прислал?
— Мать велела спросить, не нужно ли чего.
Гай пригляделся к мальчику. Тот молчал. Сидел и ждал, робко потупившись. И Гай под грузом горьких мыслей закрыл лицо руками. К чему? Ведь все кончено. Кончено! Он побежден. Он откинулся в кресле и глубоко вздохнул.
— Скажи матери, пусть соберет свое добро и ваше. Пусть возвращается, если хочет.
— Когда? — бесстрастно спросил мальчик.
По круглой, прыщавой физиономии Гая покатились слезы.
— Хоть сейчас.
Порядочность
Хорошая гаванская сигара — что может быть лучше? Когда я был молод и очень беден и курил сигары, только если кто-нибудь меня угощал, я решил, что, появись у меня когда-нибудь деньги, буду выкуривать по сигаре каждый день после ленча и после обеда. Это единственное решение дней моей юности, которое я выполнил. Единственная моя осуществившаяся мечта, не испорченная разочарованием. Я люблю мягкие, но душистые сигары — не маленькие, которые докуриваются прежде, чем войдешь во вкус, однако и не такие большие, чтобы успеть надоесть, — свернутые так, что можно затягиваться без напряжения, из листьев, достаточно твердых, чтобы не расползались на губах и сохраняли свой аромат до самого конца. Но после заключительной затяжки, положив в пепельницу бесформенный окурок и следя, как последний клуб дыма, голубея, рассеивается в воздухе, впечатлительный человек невольно испытывает грусть при мысли о трудах, стараниях, переживаниях, затратах, заботах и всем сложном механизме, потребном для того, чтобы доставить ему получасовое удовольствие, о сложной подготовке и организации, которых оно потребовало. Ради этого люди долгие годы обливались потом под тропическими небесами и суда бороздили семь морей. Такие размышления становятся еще более язвящими, когда глотаешь дюжину устриц (с полбутылкой сухого белого вина), и обретают уже полную невыносимость, когда дело доходит до отбивной из молодого барашка. Ведь они же — живые существа, и ты с чем-то вроде благоговейного ужаса постигаешь, что с того момента, как поверхность Земли стала пригодной для обитания, на протяжении миллионов и миллионов лет из поколения в поколение возникали все новые живые существа, чтобы вот эти нашли свой конец на блюде с дробленым льдом или на серебряном рашпере. Вероятно, ленивое воображение не способно постичь жуткую торжественность проглатывания устрицы, да и эволюция научила нас, что двустворчатые моллюски в течение неисчислимых веков замыкались в себе жестом, который неизбежно убивает всякую симпатию. В нем есть высокомерная отчужденность, оскорбительная для предприимчивого человеческого духа, и самодовольство, ранящее его тщеславие. Но не представляю себе, как можно смотреть на баранью отбивную и не поддаться думам, слишком глубоким для слез: ведь здесь сам человек приложил руку, и история всего нашего рода неразрывно связана с куском нежного мяса на тарелке.
А порой даже судьба отдельных людей дает интересную пищу для размышлений. Так странно глядеть на них, самых обыкновенных и заурядных, — на банковского клерка, на подметальщика улиц, на пожилую хористку во втором ряду хора, — и думать о тянущейся за ними
