— Она уже ее содрала, — сказал я. — Она провалила мой отпуск, а теперь, пожалуй, захочет подвести меня под полевой суд. С нее станется.
— Она всегда вас недолюбливала, — сказала Гэйдж. — А из-за чего вышел разговор?
— Она говорит, что я нарочно допился до желтухи, чтобы не возвращаться на фронт.
— Пфф, — сказала Гэйдж. — Да я присягну, что вы никогда капли в рот не брали. Все присягнут, что вы никогда капли в рот не брали.
— Она нашла бутылки.
— Сто раз я вам говорила: нужно убирать эти бутылки. Где они?
— В гардеробе.
— У вас есть чемодан?
— Нет. Суньте в этот рюкзак.
Мисс Гэйдж упаковала бутылки в рюкзак.
— Я их отдам швейцару, — сказала она, направляясь к двери.
— Одну минуту, — сказала мисс Ван-Кампен. — Эти бутылки я захвачу. — С ней был швейцар. — Возьмите это, пожалуйста, — сказала она. — Я хочу показать их доктору, когда буду докладывать ему.
Она пошла по коридору. Швейцар понес рюкзак. Он знал, что в нем.
Ничего не случилось, только мой отпуск пропал.
Глава 11
В тот вечер, когда я должен был ехать на фронт, я послал швейцара на вокзал занять для меня место в вагоне, как только поезд придет из Турина. Поезд уходил в полночь. Состав формировался в Турине и около половины одиннадцатого прибывал в Милан и стоял у перрона до самого отправления. Чтоб получить место, нужно было попасть на вокзал раньше, чем придет поезд. Швейцар взял с собой приятеля, пулеметчика в отпуску, работавшего в портняжной мастерской, и был уверен, что вдвоем им удастся занять для меня место. Я дал им денег на перронные билеты и велел захватить мой багаж. У меня был большой рюкзак и две походные сумки.
Около пяти часов я распрощался в госпитале и вышел. Швейцар уже снес мой багаж к себе в швейцарскую, и я сказал, что буду на вокзале незадолго до полуночи. Его жена назвала меня «signorino» и заплакала. Потом вытерла глаза, потрясла мою руку и заплакала снова. Я потрепал ее по плечу, и она заплакала еще раз. Это была низенькая, пухлая, седая женщина с добрым лицом. Она всегда штопала мне носки. Когда она плакала, у нее все лицо точно расползалось. Я пошел в бар на углу и там стал дожидаться, глядя в окно. На улице было темно, и холодно, и туманно. Я уплатил за стакан кофе с граппой и смотрел, как люди идут мимо в полосе света от окна. Я увидел Кэтрин и постучал в окно. Она глянула, увидела меня и улыбнулась, и я вышел ей навстречу. На ней был темно-синий плащ и мягкая фетровая шляпа. Мы вместе пошли по тротуару мимо винных погребков, потом через рыночную площадь и дальше по улице и, пройдя под аркой, вышли на соборную площадь. Ее пересекали трамвайные рельсы, а за ними был собор. Он был белый и мокрый в тумане. Мы перешли рельсы. Слева от нас были магазины с освещенными витринами и вход в Galleria. Над площадью туман сгущался, и собор вблизи был очень большой, а камень стен мокрый.
— Хочешь, войдем?
— Нет, — сказала Кэтрин.
Мы пошли дальше. В тени одного из каменных контрфорсов стоял солдат с девушкой, и мы прошли мимо них. Они стояли, вплотную прижавшись к стене, и он укрыл ее своим плащом.
— Они похожи на нас, — сказал я.
— Никто не похож на нас, — сказала Кэтрин. Она думала не о радостном.
— Им даже пойти некуда.
— Может быть, так для них лучше.
— Не знаю. Все-таки нужно, чтоб у каждого было куда пойти.
— У них есть собор, — сказала Кэтрин.
Мы уже миновали его. Мы перешли на другую сторону и оглянулись на собор. Он был красивый в тумане. Мы стояли перед магазином кожаных изделий. В витрине были сапоги для верховой езды, рюкзак и пьексы. Все это было разложено отдельно: рюкзак посредине, сапоги с одной стороны, пьексы — с другой. Кожа была темная, гладкая и лоснилась, точно на потертом седле. Электрический свет бросал длинные блики на тускло лоснившуюся кожу.
— Когда-нибудь мы с тобой походим на лыжах.
— Через два месяца начинается лыжный сезон в Мюррене, — сказала Кэтрин.
— Давай поедем туда.
— Давай, — сказала она. Мы прошли вдоль других витрин и свернули в переулок.
— Я здесь ни разу не была.
— Этой дорогой я всегда ходил в Ospedale Maggiore, — сказал я.
Переулок был узкий, и мы держались правой стороны. В густом тумане встречалось много прохожих. Во всех лавках, мимо которых мы проходили, были освещены окна. Мы загляделись на пирамиду сыра в одном окне. Перед оружейной лавкой я остановился.
— Зайдем на минутку. Мне нужно кое-что купить.
— А что?
— Пистолет.
Мы вошли, и я отстегнул свой пояс и вместе с пустой кобурой положил его на прилавок. За прилавком стояли две женщины. Они показали мне несколько пистолетов.
— Мне нужно, чтоб он пришелся по размеру, — сказал я, открывая кобуру. Кобура была серая, кожаная, я купил ее по случаю, чтобы носить в городе.
— А это хорошие пистолеты? — спросила Кэтрин.
— Все они примерно одинаковы. Можно испытать вот этот? — спросил я у женщины.
— Здесь у нас теперь негде стрелять, — сказала она. — Но он очень хороший. Вы не пожалеете.
Я спустил курок и оттянул затвор. Пружина была довольно тугая, но действовала исправно. Я прицелился и снова спустил курок.
— Он не новый, — сказала женщина. — Он принадлежал одному офицеру, первоклассному стрелку.
— А куплен был у вас?
— Да.
— Как он попал к вам опять?
— Через вестового этого офицера.
— Может быть, и мой у вас, — сказал я. — Сколько?
— Пятьдесят лир. Это очень дешево.
— Хорошо. Дайте мне еще две запасных обоймы и коробку патронов.
Она достала обоймы и патроны из-под прилавка.
— Может быть, вам нужна сабля? — спросила женщина. — У меня есть подержанные сабли, очень дешево.
— Я еду на фронт.
— А, ну тогда вам не нужна сабля, — сказала она. Я заплатил за патроны и пистолет, зарядил обойму и вставил ее на место, вложил пистолет в пустую кобуру, набил патронами обе запасные обоймы и спрятал их в кожаные кармашки кобуры, потом надел пояс и застегнул его. Тяжесть пистолета оттягивала пояс. Все-таки, подумал я, оружие форменного образца лучше. Всегда можно достать патроны.
— Теперь мы в полном вооружении, — сказал я. — Это единственное, что мне нужно было сделать до отъезда. Кто-то взял мой старый, когда меня отправляли в госпиталь.
— Только бы он был хороший, — сказала Кэтрин.
— Может быть, вам еще что-нибудь угодно? — спросила женщина.
— Как
