— Еще один лысый лакей, — зашипел Гавря. — Побей меня гром, у вас, кажется, все лакеи лысые.
Аинна фыркнула.
— Это Михайла Михайлович, — тихо отозвалась Дарьюшка.
— Лакей?
— Хозяин.
Дарьюшка видела нечто, доступное только ее воображению, Она и сама не сумела бы объяснить, но чуяла: за плечами старца спряталась смерть и держит его за шиворот.
Странно, откуда-то напахнуло тонкими французскими духами Евгении Сергеевны. Да, это ее духи, любимые, и Дарьюшка не переносила их запах, потому и запомнила.
И в тот же миг кто-то силою потащил Михайлу Михайловича из-под арки.
— Куда она его? — дрогнула Дарьюшка. Аинна тревожно взглянула на нее.
— Ты про кого?
— Мне показалось… как будто Евгения Сергеевна.
— Мамы же нет.
— Духи… ее духи…
— Духи? Они на твоем платье. Я же тебя спрыснула из ее флакона. Ну, что смотришь? Старик испугал? Он сейчас запрется в своей норе, призовет Ионыча, и будут сидеть там за тремя замками и с двумя револьверами. Умора! Плевать на все его золото и миллионы! Правда, Арзур? Ты что-то хмуришься? Давайте веселиться до утра. Но веселье не состоялось.
— Нет, не могу больше, извини, Аинна, — поднялась Дарьюшка и неловко покачнулась. Ее поддержал Гавря. — Мне страшно. Извини, и вы извините, Палло. Я вас пере» пугала тогда в библиотеке?
— Вы чудесная, Дарьюшка! — восторженно откликнулся он.
Дарьюшка кротко потупилась. Гавря взял ее под руку. Арзур и Аинна шли позади, переговариваясь, но Дарьюшка не слушала; ступеньки качались под ее ногами.
В комнате электрический свет ослепляюще ударил в глаза.
— Давит, давит… Принесите свечи, пожалуйста!
— Ты будешь спать, милая.
— Свечи, пожалуйста!..
— За свечами ушел Гавря.
— Ты опьянела, — ласково журила Аинна, помогая Дарьюшке раздеться. — А мне хоть бы что!
— Кружится, кружится… — лепетала меж тем Дарьюшка. — Дай мне другое платье. Нет, лучше черную кашемировую юбку с батистовой кофтой. И бабочку черную с лентой.
— К чему это? Ложись!
— Не хочу… Я должна уехать. И где Тимофей? Почему его не было за столом?
— Боженьки! — фыркнула Аинна. — Она пьяная, пьяная. Обойдешься и без него! Твоя судьба — не Тимофей, а Гавря.
— Гавря? Он хороший, но… Тимофей… Я должна сказать ему…
— Успеешь сказать, спи!
А в этот час в казарме пулеметной роты 7-го полка Тимофея Боровикова спрашивал пулеметчик:
— Революция — оно так. Это мы понимаем. А вот как оно будет на руднике Сарала? Останется Иваницкий или нет?
Тимофей ответил, что программа партии большевиков такова, что капиталистов не останется.
— А кто управлять будет? Инженер Грива?
— Инженер Грива? — насторожился Тимофей. — А кто он такой? С кем он?
— Да разве вы не слыхали? Они все Гривы из политических.
— Если он с народом, революция найдет ему место, — ответил Тимофей и с чувством тяжелой горечи покинул казарму.
Было четыре часа.
Еле добрался до своей койки. «Надо побывать у этого Гривы, — размышлял он, сидя на голой железной койке. — Что это еще за инженер Грива?»
— И как был — в шинели, ремнях и при шашке — свалился и мгновенно заснул.
VII
Дарьюшка и Гавря все еще бодрствовали. Ему приготовили постель в библиотеке, но Гавря остался у Дарьюшки.
Мерцают свечи. За окнами ветер.
Дарьюшка приподнялась на подушках, усмехнулась.
— Какая чудная жизнь, Гавря! Вся из загадок. Разве я знала тогда, в доме Метелиных, что мы через три года встретимся? Садись ко мне, хочу смотреть на тебя. Нет, Гавря, я не пьяна… У тебя сильные руки. Как у мастерового.
— Я и есть мастеровой. Таежный, человек…
— У тебя интересная жизнь. Полезная для людей. И я хочу быть полезной.
Гавря не решался притронуться к Дарьюшке, и все-таки она тянула его, как магнит стрелку компаса. Она была какая-то неземная, из воздуха и порывов ветра. Она то говорила что-то, сама себя перебивая, и не было сил удержать ее, то молчала, устремляясь в неизвестное. Ее нельзя было поцеловать и обнять, как невозможно обнять воздух и ветер. И в то же время она была милой и желанной. Он никак не мог уследить за ее мыслями и только глядел, слушал, не понимая, что с ним.
Как моряк после долгого плавания, покинув корабль, еще неловко держится на земле, так и Дарьюшка после мучительных дней заточения еще сама не знала, что с ней. Она хотела найти себя и устоять на земле.
— Милая Дарьюшка… — тихо проговорил Гавря.
Разметав волосы, она лежала почти обнаженная, но Гавря не замечал наготы, точно она была окутана густым туманом.
— Так странно, так странно…
Гавре послышалось: «Ты видишь меня? Или меня нет? Где ты, Гавря? Найди меня».
И он искал ее, искал и не находил. Но он должен найти ее, должен! «Я ее люблю, люблю. Ее надо увезти в тайгу». И взял Дарьюшку за руку. Она не отняла, лишь пристально взглянула на Гаврю.
— Милая Дарьюшка…
— Ты меня боишься?
— Нет, не в этом доме, не в этом! Я… я прошу твоей руки, Дарьюшка.
Она не сразу сообразила.
— Руки? Ты же ее держишь. Ах да… Так, кажется, начинается сватовство. Ты серьезно?
— Да. Тысячу раз — да!
— А потом? Что потом?
— Завтра Арсентий и Аинна венчаются. И мы… Дарьюшка вырвала руку.
— Нет, нет, нет! Никогда! Я ненавижу попов. Была я у Никона, у его преосвященства… Знаешь, чего он хотел? И я бы еще повенчалась в церкви у алтаря, где скверна и блуд? У алтаря венчались жандармы, цари, насильники, Гавря. Я — верующая, но никогда не буду венчаться в поповской церкви. Если ты… если серьезно… Если ты любишь — ты должен знать, какая я.
— Ты святая, Дарьюшка.
— Не верю в святых. И я не святая, я — грешница. Но не грязная, не пакостная. Гляди какая! Видишь, совсем маленькая… — Помолчала, натянув одеяло до плеч. — Дай сказать. Ну, Гавря! Все перепуталось… Ну вот… Если ты любишь, я буду с тобой. Но хочу, чтобы ты знал: ты свободен в своей любви. Разлюбишь — не стану осуждать.
— Дарьюшка…
— Дай сказать… Я много думала, Гавря, как бы я устроила свою жизнь. Однажды я дала слово, что буду женою навек. И не сдержала слова. А если бы мы повенчались? Я тогда хотела венчаться и клялась, Гавря, всеми святыми клялась, что буду женой Тимофея Прокопьевича. И… я была его женой — один раз и один вечер, Гавря… У тебя часы тикают, и у Тимофея часы. Трофейные. Ужасно! С мертвых — часы. Я какая-то неземная, Гавря, а люди — как пещерные жители, ей-богу. Ты не должен давать слова. Нельзя давать на веки вечные. Я не хочу, чтобы твое слово было для тебя же цепью на всю жизнь. Зачем! Лучше честно. Я буду верить тебе. Ты меня звал Дульсинеей Енисейской,
