Дарьюшка смотрела, смотрела. Прямо в глаза. Прямо в глаза.
— Ты… ты — большевик! — Голос ее зазвенел, как струна. — Ты палач, палач! Вижу, вижу. О, я не боюсь тебя. Ты мечешься, мечешься и сам себя не видишь. Никто из палачей не видит сам себя. Ха-ха-ха! Никто. Никто. Но правда все равно найдет тебя, Гавря. И ты тогда будешь жалким и ничтожным.
Ее ли страшный смех, или жестокие, ранящие слова, или то, как она пронзительно смотрела ему в лицо — что было главною причиною, он и сам не знает, но он поднял руку и ударил ее тылом ладони по правой щеке. Наотмашь по щеке. Она покачнулась.
— Большевик! Ха-ха-ха!..
Он совсем потерял голову и схватил ее за плечи. Притиснул спиною к косяку окна и с левой — раз, раз; потом с правой — раз, раз.
— Знай же, знай же, зверь! Твой брат Арзур расстрелян! Ха-ха-ха!.. И его — Арзура — вот так же, ха-ха-ха, били, били, а потом расстреляли.
У Гривы ослабли руки.
— Ты… ты… что еще?!
— Ха-ха-ха!.. — хохотала Дарьюшка сквозь слезы покачиваясь возле окна. — И я еще… и я еще хотела подготовить тебя к страшной вести. А ты… большевик! Ха-ха! Знай же: твой брат Арзур расстрелян в Петрограде. Ха-ха-ха!
— Врешь! Расщепай меня на лучину!
— Расщепают. Расщепают.
Давясь смехом, смазывая слезы со щек на кулаки, Дарьюшка говорила с паузами, что брат Гаври Арзур Палло, как ей точно известно, был арестован вскоре после Октябрьского переворота в Петрограде за участие в заговоре юнкеров и кадетов и теперь расстрелян. И что Аинна, ни в чем не виновная, не принимавшая участия в заговоре, была арестована и выслана в Красноярск, где и находится сейчас в доме матери под гласным надзором губчека.
— А ты… ты — подлый! Ха-ха-ха! Служи, Гавря. Служи. Они тебя помилуют Меня казнят — тебя помилуют. Ха-ха-ха! Ты можешь узнать у Аинны — ха-ха-ха! — только за ней хвостом шпик ходит, ха-ха-ха! В воскресенье, на заутрене в соборе, она будет молиться за упокой Арзура. За упокой — не за здравие! Ха-ха-ха!.. Приди в собор, сам услышишь ее молитву.
Он опять схватил ее. закрыл ладонью рот, чтобы оборвать жуткий смех, выматывающий нервы, и тут раздался голос:
— Гавря! Гавря!
Это вошла в комнату испуганная тетя Лиза… Дарьюшка хохотала…
— Что случилось? Ради бога!
— Его брат Арзур расстрелян, а он — ха-ха-ха — меня душил!..
У Гривы было такое состояние, что он готов был удариться лбом о стену. Не помня себя, он схватил свое пальто, шарф и шапку и вылетел прочь из дома.
X
Какая была ночь? С луною или без луны? Он ничего не помнит. Он не шел, а буравил головою морозный воздух, в пальто нараспашку, тяжелый, неуклюжий, дикий и страшный. Он и сам не знал, куда шел. Тени от домов лежали до середины улицы. Безобразные и жуткие. А он все шел, шел и что-то бормотал. Так вышел на Воскресенскую и тут остановился.
Ах да! Есть дом госпожи Юсковой! Он не бывал в этом идиотском доме с того дня, как уехал из города Арзур-Арсентий — старший брат. Сейчас он все узнает. Что ему ждать воскресной заутрени? Ко всем чертям!
Помотал головою — спят, бегемоты!
Долго стучался в глухую калитку. Не стучался, а барабанил кулаками.
Кто-то с той стороны окликнул!
— Хто ломится?
— Давай открывай.
— Ишь какой прыткий. Кому открывать? Для чо открывать? Ежели к самой госпоже Евгенье Сергеевне, тогда пойди в губчека и там стучись.
— В губчека?
— Туда. Туда. Там она, стерва.
— Ну и черт с ней, — отмахнулся Грива. — Ну, а Аинна Михайловна дома?
— Аинна Михайловна? Нету. Чаво ей одной сидеть в пустом доме? Горничных распустила и дом закрыла на замок. Сама где — сыщи ветра в поле. У кого-нибудь должно, прижилась.
— Да ты хоть покажи лицо, оратор! — не утерпел Грива. — Чего боишься? Или я тебя сожру?
— Бывает, и жрут.
— Я не бандит. Не трусь.
— А чо те мое лицо? Целоваться, что ли?
— Пошел ты к черту!
— Ну и ступай сам туда.
— Погоди. Дай спросить.
— Спрашивай, да не чертыхайся.
— Скажи: у кого она сейчас, Аинна?
— Да хто и знает? Али я за подол ейный держусь?
— Она давно приехала из Петрограда?
— Фи! — свистнул невидимый оратор. — Так бы тебе приехать, в боках бы закололо. Не приехала, а привезли.
— Кого привезли?
— Днев девять так али мене. Постой! Седне суббота? Дак по за ту субботу во вторник. А самуе взяли дни три так. Прикрыли всю лавочку.
— Какую лавочку?
— Офицерскую. Какую еще? Черт их разберет, белых господ. Восстание собирают. Казаков подбивают на резню.
— Так.
— Перетакивать не будем. Все разузнал?
— А муж… муж Аинны Михайловны? Мексиканец?
— Фи! Хватился. Самой госпоже перестало икаться.
— Что? Что?
— Другого подберет, говорю.
— А где он, мексиканец?
— На том свете пасхальные яйца катает. Сама Аинна рассказывала, как иво, голубчика, красные кокнули.
— Ты это брось, хам! Я тебе как кокну!
— А ну, кокни! Моментом обухом по башке схватишь. Может, и ты такой же? И то! Гремишь на всю улицу. А я вот пойду да брякну по телефону в губчека, живо подберут. Вас еще, кажись, не всех подобрали, белых.
Грива отчаянно выматерился, бухнул ногой в калитку и пошел от негостеприимного дома Юсковых.
— Теперь все ясно. Понятно, — бормотал он вслух, размахивая руками. — А я хам, из хамов хам, бил, бил ее! О, будь оно все проклято!
Остановился, погрозил кулаками в пространство и громко крикнул:
— За кровь Арсентия, расщепай меня на лучину! О, боги! Ко всем чертям!..
В душе у него клокотало, бурлило, пенилось, и он не находил себе покоя; и сама тишина морозной улицы — предутренняя, лютая, — как будто поливала крутым кипятком.
Надо было чем-то залить пожар. Вспомнил, как еще до встречи с Дарьюшкой, бывая в Красноярске с золотопромышленником Иваницким, наведывался в заведение мадам Тарабайкиной-Маньчжурской. Оно тут, это заведение, на Гостиной, сразу за углом Театрального. Туда, туда, к мадам Тарабайкиной-Маньчжурской! У нее сыщется утешение. Не плотью девиц и самой мадам, а питием, огненным питием. Пусть хоть самогонку поставит на стол!
У парадных дверей под резным карнизом не светился красный фонарь. Что она, потушила фонарь?
И опять стучался, стучался.
В глазок двери, вырезанной в форме сердца, кто-то выглянул.
— Чаво ишо, полуночник?
— Ну, открывай.
— Заведение прикрыто.
— Как так прикрыто?
— Большевики прикрыли.
— Ну, а мадам не прикрыта?
— Сама-то? Да не прикрыта покель. Упреждение сделали. Ежли, грит, поступит сигнал, что девицы сдаются, то и мадам прикроют. Строгости.
— Позови мадам.
— Занята.
— Как так занята?
— Али не знаешь, как занята? Хи-хи-хи.
— А тебя как? Аграфена, кажется?
— Ишь, помнишь! Должно, из клиентов. Я-то, слава Христе, не занята.
