И, как того никто не ожидал, Юлия Михайловна сперва обняла Крыслова, поцеловала, потом Павлова, Сазонова, а тогда уже вскинула руки на плечи Ноя, прижалась к нему грудью, опалив обе щеки долгим поцелуем — жаром ударило в голову…
III
Комитетчики умилялись: ах, какая приветливая, истинно русская женщина, командирша батальона! Такая женщина сто сот стоит. Бабой не называли — куда там! Крыслова слеза прошибла: вот уж казачка так казачка! Бологов поддакивал: Юлия Михайловна — умнейшая женщина, отважнейшая, а по части подпольной тактики — зубы съела, большевиков изучила досконально.
Санька поставил на буржуйку чайник, чтоб попотчевать гостя.
Ной все это время помалкивал, примостившись на стуле у стены возле кровати; шашка лежала на его коленях.
Думал…
Время неторопливо шло…
Комитетчики с командирши перекинулись на своих жен-казачек, у кого какая, про ребятишек вспомнили, про хозяйства, неслыханную разруху, про скудные пайки, не забыли о питерцах, как они пухнут с голоду и вымерзают без дров, и что даже в Смольном будто жрут неободранное просо и овес — толкут в ступах, парят в котлах, и что если дальше так будут харчеваться, заржут, не иначе, от конской кормежки.
Бологов разделся, охотно рассуждал с комитетчиками, любовался фарфоровыми чашками — тончайшими, узорными, добытыми ординарцем Ноя в тайнике каменного дома.
— Который час? — спохватился он. — Ого! Четверть девятого. Скоро будет поезд на Псков.
Ной успокоил:
— Поезда ноне ходят, как им вздумается. Услышим гудок — станция близко. Чаевничайте, Григорий Кириллыч.
— Такого чаю давно не пил, — сказал Бологов. — Где вы раздобыли?
— Фронтовые трофеи допиваем.
Но надо же и главный вопрос решить!..
— Ну, так с чего начнете? Думаю, надо сразу поднять весь полк. Прежде всего казаков. Я разговаривал с офицерами — обижаются на комитет. Напрасно вы их обходите. Надо к ним прислушиваться, господин хорунжий. Не собирать их, понятно, но с каждым в отдельности надо войти в контакт. Прежде всего свяжитесь с поручиком Хомутовым.
— В нашей казарме проживает, — сказал Павлов, представитель оренбургских казаков.
Бологов достал портсигар и хотел закурить.
— Попрошу не курить, Григорий Кириллыч, — остановил Ной без стеснения. — Табачного дыму не переношу.
— Не курите? Извините. — Бологов поморщился.
— Не курит и не пьет, — пояснил Крыслов. — Скажи на милость, Ной Васильевич, как ты не приучился курить?
— Ни к чему, Иван Тимофеевич.
— Дык на позиции-то как без курева! Хоть красное-то вино потребляешь?
— Для ошалелости пьют, Иван Тимофеевич, а к чему мне из памяти выскакивать?
— Гляди ты! — зудит дальше Крыслов. — И по бабенкам не горазд, слышал?
— Я еще холостой.
— Дык самое время! — подмигнул усатый Павлов, вылезая из-за стола и подвигая свой стул поближе к печке. — Покель холостуешь — не зевай! Я, бывало, сколь девок и баб перещупал в холостяцтве!
Ной глянул на Павлова:
— А те девки какими стали потом, Яков Георгиевич? Кому нужна щупаная и лапаная? Вдовцу только. Вить она опосля чужих щупаний ни кочерга, ни свечка, а обгорелая головешка.
— Что верно, то верно, Ной Васильевич, — согласно кивнул Сазонов.
Бологов, недоумевая, водит глазами по комитетчикам, а те льют слово по слову, развалясь на стульях, будто на посиделки сошлись.
— С чего же вы начнете двадцать шестого? — напористее давит Бологов, поднимаясь.
Ной словно не слышал вопроса:
— Хочу спросить про письмо, которое вы получили из Красноярска. По какой причине казачье войско не признало там Советы? Из каких соображений?
— Понятно, из каких. Жиды захватили власть, как и в Петрограде. Это же ясно.
Ной покачал головой:
— Ясности покуда нету. Должно, другая причина. Эсеры, может, напустили туману?
Бологов сузил кошачьи глаза:
— А что эсеры? Эсеры — самая верная народная партия. Я что-то вас не понимаю, господин хорунжий! Я тоже эсер.
— Слышал, — скупо кивнул Ной. — Только у господ эсеров нонешних, как офицеров так и генералов, чтой-то мозолей на ладонях не видывал. И соль хлебопашцев, как вот у казаков, по хребтовине не выступала. Откуда знать разным серым, что надобно народу?
— Извините, хорунжий, но подобные рассуждения неуместны для вас, — заметил Бологов. — Вы же полный георгиевский кавалер! За царя и отечество…
— Про царя разговору не будет, — отсек Ной. — Письмо почитать можно?
— Такие письма, Ной Васильевич, не держат при себе. Сжег. — Бологов взглянул на ручные часы. — Десятый час! Бог ты мой! Скоро будет поезд, а вы мне так и не сказали ничего существенного. До двадцать шестого осталась неделя! Вам надо успеть подготовить полк, особенно два стрелковых батальона. Казаки у вас молодцы — хоть сейчас на коня! Подъем чувствуется.
— Оно так, — хитро поддакнул Ной. — Хоть сейчас на коня, а потом окажутся под конем, в снегу и грязи, за упокой господи!..
Скуластое лицо Бологова побагровело. Он уперся взглядом в хорунжего:
— Я вас совершенно не понимаю! Вы же приняли решение!
— Какое решение?
— Как, то есть?!
— Комитет еще не принял решения. Думаем. Сядь, посиди покуда.
— Ну, знаете ли, председатель! — Сотника проняла дрожь с ног до головы. — Вы и в самом деле Конь Рыжий!
Ной медленно встал — глаза сужены, рука сжимает эфес шашки. Сотник попятился, бормоча:
— Извините, пожалуйста, господин хорунжий. Про Коня Рыжего в штабе у вас слышал. Обмолвился. Виноват.
Ной ничего не сказал, опустился на стул, вздохнул и опять начал думать.
Трое членов комитета тоже вроде мозгуют.
Санька Круглов притащил из недр пустого дома нарубленных половиц, подшуровал. «буржуйку» и сел в угол — подальше от думщиков.
Молчат.
Время идет.
Сотник Бологов успел одеться — бекеша, ремень с кобурой, шашка — то на того узрится, то на другого, раздувает ноздри, смотрит на часы, в окна, а ноги так и прядут, будто ток утаптывают,
— Ну?!
Никакого ответа.
Тянут, сучат время в нитки, мотают на клубок: скребут в затылках, навинчивают усы и — ни слова.
— В молчанку играете, что ли? Так и скажите: ответа не будет. Я успею сбегать в штаб полка.
— Беги, может, сам полковник решит с генералами.
— Так, значит, не будет ответа?
— Будет. За семь минут до отхода поезда. Гляди на часы.
— Почему за семь минут? — хлопает глазами сотник.
— Ответственные решения завсегда принимаются за семь минут до кризиса.
— Какого кризиса?
— Духа, следственно.
— Ничего не понимаю!
— Молодой еще, мало был на позиции. С какого года?
— Девяносто четвертого. А что?
— Я с девяностого, а на позиции с марта четырнадцатого.
— Да при чем тут года!
— При своем месте.
— Не понимаю!
— В поезде поймешь, когда будешь ехать из Гатчины в Псков. Там соберешься с мыслей.
— Взопреть можно с вами!
— Попрей — не вредно. Жар костей не ломит.
— Вот на чем выиграли большевики! На вашем тугодумстве. Пока вы вот так сидели и думали, кучка большевиков из Смольного захватила власть.
— Стал быть, сила была у той кучки, — согласно кивнул головой Ной.
— Ну, знаете ли, председатель! Скажу… — Но сотник больше ничего не сказал, а Ной не
