— Прошу к столу, Ной Васильевич, — пригласила Селестина. — Вы же отчаянно проголодались за день.
— Не так, штобы проголодался, а умаялся изрядно.
— У вас сошла вся опухоль с лица, — заметила Селестина. — А вот у меня так быстро не проходит. Видите, руки, как подушки, — показала Ною обе распухшие кисти.
Подвинула ему тарелку с жареным мясом, разлила вино в фужеры:
— Или вам «смирновки» налить?
— Не потребляю, Селестина Ивановна. Извините великодушно. Ни «смирновки» господ офицеров, ни разных вин.
— Серьезно? Или стесняетесь?
— Пошто стесняюсь? Пьющие не стесняются, а хлещут до умопомрачения с великой радостью, Селестина Ивановна. С меня довольно того, что казаки и мой батюшка, не то что пьют, а готовы утопнуть в самогонке. И что ни пьянка, то потасовка в станице. Али жен своих бьют и ребятишек до смерти пугают, али сами себе морды расквашивают. Отвратно видеть экое. Вот вчера, когда мы вышли на гулянье к реке Таштып большой компанией, из-за самогонки чуток побоище не произошло у меня с казаками. За Петроград и Гатчину ополчились. Будь они трезвыми — не напрашивались бы на драку. Пронесло, слава Христе. А в другой раз заклинить может. Взъярились все станичники.
— Но за что?
— Мой ординарец наговорил с три короба казакам. А головы-то у них не шибко умные, со сквознячком. Продувные.
— Мы фактически ничего не успели сделать, — призналась Селестина. — Само слово «большевик», как пугало воспринимается. Эсеры и меньшевики постарались.
— Они ишшо сами между собой перецапаются, — ввернул Ной, уплетая жареное мясо — аппетит разгулялся: с зорьки во рту куска хлеба не было.
Селестина Ивановна не притронулась к мясу. О чем-то призадумалась, глядя в темное окно: там, за окном, тревожный мир, насыщенный ожесточенною борьбою. Взяла с подоконника коробку с, папиросами и коробок спичек, размяла папироску в руках и закурила. Ной еле промигался. Комиссарша курит!
— Экое! — только и сказал. — И вы курите?!
— Курю, Ной Васильевич. Я ведь фронтовичка. У нас в батальоне, помню, ни одной не было некурящей. А вы не курите?
— Оборони бог! Ну, к чему вам травить себя ядом? Вить от одного табачного дыму сдохнуть можно.
— Я выйду в прихожую, — поднялась Селестина.
— Тогда и мне уйти надо. Нехорошо. Курите, пожалуйста, если вам нравится. Дуня тоже курит, шалопутная. Ну, да вить то Дуня!
Селестина Ивановна потушила папироску и ничего не сказала.
— Чего ж вы сами не кушаете? — опомнился Ной, управившись с мясом. — Али все ишшо переживаете ссору с папашей? Да он сам, поди, забыл про нее. А вить я вспомнил вашего отца!
— Вспомнили?
— Я ж с ним, когда он приезжал к Мещерякам гостевать, помню, — раза три плавал по Дону на рыбалку — сазанов и лещей ловили. И матушку вашу явственно помню. Рослая она была. Волосы черные и глаза черные, а лицом белая. Слышал, дед ваш, Григорий Анисимович, женат был на болгарке — привез после Турецкой войны.
— Если бы жива была мама! — горестно вздохнула Селестина, и этот ее вздох передался Ною. Он так и не расспросил бабушку про давние события! Ох, хо, хо! Времена, времена! Али так будет на века в России? Понять того не мог. Мутило душу. Если бабушка и в самом деле зарубила свою двоюродную сестру, то ведь пролитая кровь и на нем, на Ное!
— Будете чай пить? С медом.
— Без чая нельзя. У нас вить тожа десяток колодок пчел. Матушка пчеловодит, ну и я помогаю. Батюшка терпеть их не может — шибко опухает. Кровь-то у него отравлена самогонкою. Не дюжит. И курит к тому же.
Селестина покосилась на гостя. Ну, Ной! Не курит и не пьет, да еще с Дуней сравнил ее. И вышла в переднюю комнату за чайником.
Ной достал платок и вытер потное лицо и шею.
Пили густо настоенный байховый чай.
— Этакий чай был у нас в Гатчине, — вспомнил Ной.
— И я вам была так благодарна в то утро, — отозвалась Селестина Ивановна. — И каша у вас была вкусная — будто век такой не едала.
Ной кивнул:
— Завсегда так, когда человек живет впроголодь.
Слышно было, кто-то подъехал к избе и спешился. Селестина Ивановна встрепенулась.
— За мною, кажется.
— Да вить ночь на дворе?
— У нас не бывает ни ночи, ни дня, Ной Васильевич. — И лицо Селестины притемнилось.
Послышались чьи-то шаги в передней, открылась дверь и на пороге — человек в кожанке и кожаной фуражке, узколицый, глянул на Селестину и рыжеголового незнакомца, заметно удивился.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер, Артем Иванович. Проходите, — пригласила Селестина Ивановна и представила гостя: — Познакомьтесь: хорунжий Ной Васильевич Лебедь, бывший председатель полкового комитета сводного Сибирского полка в Гатчине.
Ной поднялся.
Артем Иванович, крайне озадаченный, подал руку:
— Председатель УЧК, Таволожин.
— Здравия желаю, товарищ председатель.
Таволожин, конечно, не ждал встретить в гостях у своего заместителя казачьего хорунжего, на аресте которого он особенно настаивал. Увидел на столе бутылки с вином и в фужерах вино. Ну и ну! Как все это понимать? В каких же отношениях его заместительница с этим хорунжим?
А Селестина Ивановна как ни в чем не бывало:
— Я так и знала, что вы приедете. Ну, садитесь же. И не смотрите так на Ноя Васильевича и на меня. Тут ничего особенного нет. Я же говорила, что мы знакомые по Гатчине, и нам было не так-то легко сорвать заговор офицеров. Как я и предвидела, показания госпожи Юсковой насквозь лживые. Никаких переговоров с чехами Ной Васильевич, понятно, не вел в Самаре.
Председатель УЧК внимательно посмотрел на Ноя и Селестину, прошелся по комнате, взъерошивая густые волосы, и сдержанно проговорил:
— Я верю вам, товарищ Грива. Пусть будет так. Но госпожа Юскова настоятельно доказывала, что хорунжий Лебедь в Самаре был на переговорах с чехословацким командованием.
— Слышал, — кивнул Ной. — Для переговоров я не из фигур, должно. Кто тому поверит?! Только шалопутная Евдокея Елизаровна могла такое придумать.
Слушая простоватую речь хорунжего, Артем Иванович достал кисет, оторвал лоскуток бумаги, начал сворачивать цигарку.
— Не курите, Артем Иванович, а садитесь поужинать, — пригласила Селестина Ивановна и сказала еще, что Ной Васильевич был в Смольном и встречался с Лениным, когда разрешался вопрос демобилизации полка.
— Вот как! Но все-таки странно, что вы обошли уезд.
— Не обошел, — возразил Ной Васильевич. — Владимир Ильич поручил мне передать благодарность минусинским крестьянам и казачеству, которые добровольно сдавали хлебные излишки для голодающих губерний. Я эту благодарность передал товарищу Тарелкину.
— Тарелкину?
— Ему, как председателю Совета.
— Впервые слышу. Как же он никого из нас не информировал?
— Тарелкин, наверное, информировал, только не нас, — ввернула Селестина Ивановна. — И не просто так госпожа Юскова старалась скомпрометировать Ноя Васильевича своей клеветой. Я ее сразу поняла. Выпьете, Артем Иванович?
— С удовольствием. Только не красное. «Смирновка», кажется?
— А гость мой трезвенник.
