XI
В двенадцатом часу ночи пароход подходил к пристани Новоселовой. Еще издали Ной (он дежурил в лоцманской по уговору с комендантом Ясновым) увидел пожар на пристани. До самого черного неба вскидывалось огромное пламя.
— Дрова подожгли, — догадался капитан. — И склады, кажется, горят.
«Тобол» отошел вниз от пристани и стоял там, поджидая «Россию».
— Без дров мы плыть не можем, — сказал капитан и сам стал у штурвала. Ной вышел из рубки и увидел темнеющую фигуру человека в шинели. Догадался: Боровиков.
— На «России»! — крикнул Боровиков в рупор. — Нас обстреляли! Двое убитых и трое раненых! Подожгли скла-ады и дрова-а!
— Видим! — без всякой трубы гаркнул Ной.
— Ка-ак у ва-ас с дро-ова-ами?!
— Не хватит до Даурска-а!
Тимофей ушел с мостика и вскоре вернулся:
— Идем на-а пристань Ка-ара-уул! Следуйте за на-ами!
— Ла-адно-о! — протрубил Ной.
А с пристани Новоселовой стреляют, стреляют, хотя и с дальней дистанции. Пожарище все выше и выше. За пожаром темнеют высокие горы, видно, как бегают люди по берегу. Как-то враз поднялся низовой ветер, и пламя пожарища взметнулось еще выше, перекидываясь на жилые дома.
— Почалось, кажись, — сам себе сказал Ной, укрывшись от пуль за дымовой трубой: винтовочные пули в рубку два раза тюкнули.
Капитан прибавил ходу и, отваливая вплотную к правому берегу, подальше от пристани, развернулся следом за «Тоболом» и полным ходом пошел вниз.
Небо прояснилось — горы то справа, то слева, и на фарватере не горят огни бакенов. Первый пароход сбавил ход, чтобы не вылететь на отмель, а «Россия» шлепала у него за кормой с потушенными бортовыми огнями.
Ной вернулся в рубку. У штурвала стоял рулевой матрос, а капитан слева от него попыхивал трубкою.
Молчали некоторое время, как это всегда бывает после нежданного происшествия.
— Жестокое начинается время для Сибири да и вообще во всей России! — начал капитан, оглянувшись на Ноя. — Кстати вспомнил. В шестнадцатом году на моем пароходе плыла больная девушка — дочь золотопромышленника-миллионера Юскова, Дарья Елизаровна. Тот раз зашла она ко мне в рубку ночью. Не помню, с чего начался разговор, она вдруг спросила: «Куда идет Россия, господин капитан?» Я думал о пароходе и сказал: «В Красноярск». «Да разве я о пароходе? — возразила мне Дарья Елизаровна. — Я хочу, — говорит, — знать: куда идет Россия? Или, — говорит, — у России нету счастливой пристани? Я, — говорит, — вижу на вратах России надпись, начертанную кровью мучеников: «Оставьте надежду, входящие сюда». Это же, — говорит, — страшно, капитан! Страшно!» — И помолчав, капитан проговорил со вздохом: — Тогда, в шестнадцатом году, было еще не страшно. А вот сейчас действительно страшно! И я часто вспоминаю слова Дарьи Елизаровны. Вы не задумывались, Ной Васильевич, в Петрограде и в Гатчине над этим вопросом: куда идет Россия? От одного переворота к другому? Ну, а дальше что нас ждет? Останется ли Россия вообще? Не растащут ее по бревнышку и не сожгут ли дотла, как вот сжигают новоселовскую пристань! Мне лично страшно жить в наше время!
Ной слышал про утопившуюся сестру Дунюшки, подумал: Дунина судьба куда страшнее судьбы, выпавшей на долю Дарьи Елизаровны.
— Того не должно, чтоб сгибла Россия, — ответил капитану. — Банды век летать не будут. Времена переменчивы. Пристань, должно, какая-то будет.
Капитан сказал: если он останется жив-здоров после рейса в низовья Енисея, то эмигрирует из России к племяннику в Монтевидео.
— Это в Южной Америке, — пояснил капитан, набивая снова трубку и прикуривая. — Сожалею, что не эмигрировал сразу после Севастополя. Очень сожалею. Теперь я бы там жил как человек, и никто не посмел бы командовать мною вопреки моим человеческим убеждениям и самолюбию.
Ной хотя и не знал слово «эмигрировал», но по смыслу сказанного догадался: капитан собирается бежать из России в чужедальную державу к племяннику.
— Вся Россия-то, капитан, не подымется с места и не убежит, — возразил. — Куда народу бежать — рабочим, крестьянам и казакам, так и всем прочим людям? Жизню надо устроить у себя без побоищ и смертоубийств.
Капитан сомневается, что в России можно устроить порядочную жизнь.
— Разве вы не видите, что за один этот, год мы Россию разворотили, довели до разрухи; весь, народ ожесточился, и трудно что-либо сделать сейчас. И кто бы не пришел к власти, хорунжий, — продолжал капитан, попопыхивая дымом, — начнет устанавливать свои порядки с побоищами и смертоубийствами, говоря вашими словами. Разве не было побоища в Петрограде в октябре прошлого года?
— Шибко большого не было, капитан. После раскрытия заговоров в январе офицеров высылали, но не расстреливали. А теперь вот повсеместно офицеры призывают к стребительному побоищу. Почнется гражданская, следственно. И не с малой кровью! Претерпеть надо, думаю. А бежать со своей земли — стыдно будет за самого себя. Тут ведь курени наши в России, люди наши, куда от них бежать? Сладкое едали и горькое надо выхлебать. По мне так. Другого исхода не вижу.
Капитан думает иначе: эмигрировать надо, пока еще жив и к стенке не поставили — белые или красные! Бежать, бежать!
Ной пожал плечами и ничего не ответил: кому что!..
В лоцманскую вошел комендант Яснов и позвал за собою Ноя.
Отошли от рубки, Яснов вытащил из карманов тужурки две бомбы-лимонки:
— Отобрали у артельщиков-сплавщиков, — сообщил. — Товарищ интернационалист заметил одного, как тот вертелся у машинного отделения. Ну и схватил его. Взорвал бы машину, бандит. Документов при себе не имеет: у них на троих одно общее удостоверение Красноярской заготовительной кооперации, да все это липа. Обыскали его товарищей — у каждого было по кольту и еще одна бомба. Офицеры, думаю.
У Ноя в затылке горячо стало: как в Гатчине!
— Что сделали с ним? — спросил Яснова.
— Расстреляем. А вы бы как поступили?
— Вы комендант, товарищ Яснов, вам и решенье принимать. Еще ведь есть там мужики? Как с ними?
— Проверили — крестьяне. Нормально. Спать не пойдете?
— Чтоб на том свете проснуться? — ответил Ной и вернулся в лоцманскую.
Прошло некоторое время — хлопнул выстрел. Капитан глянул на Ноя.
— У нас на судне, кажется?
— Бандита одного в чистилище препроводили. Там разберутся в его грехах.
— Где «разберутся»?
— В чистилище, говорю.
— Ну, я не верю в божьи сказки — ни в ад, ни в рай, ни в чистилище. Есть для всех одно земное существование с адом и раем, и чистилищем. У кого как сложится жизнь. Но вот право карать и миловать на себя бы никогда не взял. Недавно мне попала интересная книга на французском, по-русски ее можно было бы назвать «Святой вертеп Ватикана». Писателя Лео Таксиля. Вы ее, конечно, не читали. На русский ее еще не перевели — чересчур откровенно описан разврат и всякие мерзости христианских наместников бога на земле. Без содрогания читать нельзя.
— Чего не напишут в книгах безбожники, —
