— Так вы что же, воображаете, что Гайда защитит вас за дела в Гатчине?
Это уже иной коленкор!
— Про службу в Гатчине утайки не было, — поднялся хорунжий во весь рост: удары надо принимать стоя, как воину. — Про то известно полковнику Ляпунову и вам.
Блин Каргаполова снова расплылся:
— Бог мой! Чего с кем не бывало, хорунжий! Главное — служба сегодня. А вы отказываетесь. Как это понимать?
— Служить — служу, а к шпионству не сподобился.
— Ах, вот как! — поморщился Каргаполов, крайне недовольный щепетильным бородачом.
Предупредил, чтоб о состоявшемся разговоре никому ни слова, тем более чехам. Пожелал хорунжему доброго здоровья и проводил вон из кабинета.
У особняка Ной встретил Сазонова.
— Разве ты теперь здесь служишь, Михаиле Власыч?
Сазонов повел глазами — рядом никого, вздохнул:
— Тут, господи прости. От сотни Кудрина.
— Не знаешь, какого арестованного два казака с офицерами увели в тюрьму?
Сазонов дрогнул, засуетился, глаза в сторону, и, направляясь в особняк, бормотнул:
— Не знаю! Не знаю! — И — хлоп дверью.
«Паскуда подтощалая!» — плюнул Ной.
Улица дымилась пылью — проехал извозчик. Духота, жарища, собаки и те задыхаются, вывалив языки, а Ноюшке холодновато: нутро стынет. Вернется ли башковитый капитан Ухоздвигов? С ним было бы надежнее и безопаснее.
Утром, во вторник, Ной ускакал в слободу Кронштадт подыскать тайную квартиру для брата Ивана. У кладбища встретился с каким-то мужиком. Так и так, не скажете ли, у кого можно снять комнату, и чтоб коня было где поставить, и люди были надежные?.
Мужичок в ситцевой рубахе прицелился:
— В каком понятии «надежные»? По воровству, али по языку?
— От воровства сам оборонюсь!
— Справедливо сказано, господин офицер. Вора за руку схватить можно, а вот за язык попробуй!.. Для вас квартиру, или еще для кого?
Ной присмотрелся к мужику с высоты седла:
— Про то разговор будет с тем, у кого сыму квартиру.
— Задаток вперед будет?
— Само собой.
— За надежность по языку, господин офицер, платить придется дороже, — прищурился мужичок в полинялом картузе. — Ежли скажу: пятьдесят целковых за горницу и десятку за конюшню? В доме — хозяин и хозяйка. Глухая ограда, ворота замыкаются на замок. Кобель в ограде.
— Покажите дом.
— А вот тут, сразу за кладбищем, в Кронштадте. Самое тишайшее место.
— Стал быть, вы хозяин?
— Угадали.
Ной осмотрел ограду, конюшню, амбар, кладовку, горницу с тремя окошками. Места лучше и тише не сыщешь.
Хозяин — Мирон Евсеевич Подшивалов; хозяюшка — Мария Егоровна. Есть еще незамужняя дочь Устинья — фельдшерицей работает в городской больнице, и там же, при больнице, снимает комнатушку, чтоб не ходить ночами домой на окраину города в Кронштадт.
Хозяюшка выкатывала ржаное тесто; топилась русская печь. Ной с хозяином сидели у стола, прощупывая друг друга. Поговорил про погоду, наплыв беженцев, а про власть и переворот — ни слова…
— Издалека будете? — закинул удочку хозяин,
— Не из ближних.
— Вроде погода добрая будет?
— Погодье на погодье не приходится.
— Хоть бы уж что-то определялось окончательно.
— Пора еще не пришла. Солнышко в тучах.
— И то!
Ной поднялся.
— Ну, мне ехать надо. Фатера приглянулась. Как сказали — шестьдесят рублей. Буду здесь, нет ли, а горница за мною. Наперед уплачу за месяц. Дружок должен подъехать ко мне — здесь будет жить. К пятнице надо бы мне купить хорошего коня. Из казачьих бы. В цене не постою.
— На базаре навряд ли купишь, — усомнился хозяин.
— А если я вас подряжу съездить куда-нибудь в станицу?
— Отчего не съездить. Расходы токо.
— Оплачу сполна.
— Не керенками?
— Николаевскими.
— Добро. Когда деньги будут?
— Сейчас выдам. Триста хватит?
— Должно хватить. Как вас звать-величать?
— Господин хорунжий. Более никак.
На том и сошлись; деньги из рук в руки, и — молчок…
В тот же день Ной понаведался в Русско-Азиатский банк с иноземными бумажками, которые столь нечаянно попали к нему: принимают ли?
Казначей долго разглядывал желтую купюру — уголок оторвал и даже понюхал. Морда лисья, глаза, как у рыси, высунулся в окошечко, присмотрелся.
— Чем так пропитана купюра? — поинтересовался.
— Конским потом.
— И много у вас долларов?
Хорунжий и тут не растерялся:
— Ежли принимаете — будем разговор вести.
— Как же, как же! Американские доллары высоко котируются, господин офицер. Но, к сожалению, наш банк пока пустой. Сейчас не можем обеспечить золотом. Придется вам подождать с недельку или через наше посредничество обратиться в омский банк.
— Подожду. А вот эти как?
— Ого! Иены?! Выпуска 1897 года! Надо бы мне справиться: не была ли девальвация иены. Я запишу. Как вас?
— Ни к чему пропись. Так узнайте. Я понаведаюсь.
Казначей умилился:
— С этими деньгами, господин офицер, вы можете проехать по всему свету и голодным не будете.
Ной запрятал кожаное портмоне в объемистый карман френча и, поддерживая саблю рукою, степенно вышел из банка.
Смехота! По всему свету! Дай бог, чтоб шкуру не спустили дома, а про весь свет загадывать нечего.
Если, упаси господь, Ивана исповедовали в пути следования, то ведь, чего доброго, Дальчевский отобьет депешу в Красноярск, чтоб схватили за гриву и самого Коня Рыжего!
Сготовился ко всему: если будут брать, то не с малой кровью!..
До пятницы обзавелся хорошим конем — вороной, по пятому году, не уезженный, сытый, выложенный в прошлом году, гривастый, со звездочкой по храпу и белыми бабками. Одно вводило в сомнение — вороной!.. Долго ли он на нем поездит?
Коня оставил во дворе Подшивалова. Перевез туда седло Вельзевула с потником, Яремееву шашечку, нательный крест деда спрятал в тайник сойотского седла, чтоб не поживились контрразведчики. У него была еще шашка штучной поковки. А кроме того, настоящий арсенал заимел: маузер купил с пятью обоймами да кольт подарил Богумил Борецкий; пару карабинов достал и у того же Богумила Борецкого выпросил десяток английских бомб-лимонок «на всякий случай».
ЗАВЯЗЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I
Лихо — не тихо. Скребет и душу рвет…
Одна заботушка: удастся ли выхватить Ивана из колонны арестантов?
И так и сяк думается силушке-Ною: в живых быть завтра или придется голову сложить?
А ночь легла парная, располагающая к отдохновению, но нету угрева сердцу — не спится Ною. Сидит он на веранде второго этажа дома Ковригиных, чужая сабля на коленях (свою спрятал) и чужой кольт в кобуре, еще не испытанный в бою.
И кажется Ною, что он не в Красноярске, а в той самой Гатчине в январскую стынь перед сраженьем. Так же вот мутило душу в ночь на воскресенье, и ум за разум заходил.
Душно! Хоть бы подпруги кто отпустил ему на одну эту ночь, чтоб дух перевести. Или от бога положено ему, Коню Рыжему, сдохнуть под железным седлом с туго затянутыми подбрюшными подпругами?..
Ох, хо, хо! Времечко!..
Разулся, поставил сапоги возле табуретки, на которой сидел, портянки повесил на перила, стащил с себя френч и ноги вытянул по половику, чтоб охолонулись.
Один он, как перст, среди казаков. Куда кинуться с братом Иваном?
«Куд-ку-да! Куд-ку-да!» — подала голос курица. Яйцо снесла, что ли, или с насеста свалилась?
Вчера полковник Ляпунов ораторствовал перед казаками полка.
