— Али нехристи в доме сем? — выламывался Потылицын, глядя на рослую девицу. — Почему не молится девка?
— Апроська, молись, молись! — оглянулась Меланья. — Святой Ананий явился к нам, осподи. Спаси нас, Исусе!
Апроська с той же неистовостью, как и Меланья, молилась на лик святого Анания. Подхорунжий с казаком стояли у двери, Дуня с поручиком Ухоздвиговым впереди них. Мужчины сняли папахи, помалкивали, а Дуня прикусила губку. Никак понять не могла, какую комедию выламывает есаул?
— Девка чья?
— Наша белица. Апроськой звать.
— Твоя сестра?
— Дык безродная. Прижилась в семье, как своя кровинка.
Потылицын размашисто перекрестил разом Апроську с Меланьей и чад в посконье за столом.
— Где духовник?
— Сгил он, спаси его, Христе. Захоронили ишшо осенью святого Филарета.
— Какого Филарета?
— Дык опосля смерти-то у духовника не мирское имя — святого Филарета на себя взял, как по общине, значит.
Есаул насупился:
— При каких обстоятельствах сгил духовник? Не в битве ли с красными анчихристами?
— Дык-дык — не ведаю, — сообразила-таки Меланья, что перед нею не только «святой Ананий», но и казачий есаул Григорий Андреевич Потылицын, брат тех Потылицыных, которые когда-то вытащили Филимона из печи.
— Не ведаешь? Али таишься от святого Анания? Смотри, за тяжкий грех крестить буду огнем и мечом! Кто теперь духовником?
— Нету теперь духовника. Осиротели.
— И в моленной никто не служит?
— Никто. Как без духовника службу править?
— Я, святой Ананий, пришел в дом сей, чтоб справить службу очищенья духа и плоти и спрос учинить с грешников. Открой моленную и зажги свечи для большой службы.
Меланья позвала Апроську, чтоб помогла зажечь свечи, но святой Ананий отослал Меланью одну. Подошел к Апроське, взял ее за подбородок.
— Грешница или праведница?
— Дык я што — не знаю, один господь ведает.
— Почему не вижу в доме хозяина — Филимона? Где он?
— Нету.
— В тайгу удрал?
— Не! Ишшо осенью уехамши, и — нету.
— Куда уехал? С отцом убивать казаков?!
— Не! Один на паре коней в телеге. Не сказамшись куды.
Лицо Апроськи и без того румяное, как пропеченная корка пшеничной булки, насытилось огнем, она не в силах была выдержать липучего взгляда святого Анания. Батюшка-духовник хламиду носил, босоногим выстаивал долгие молитвы под тополем, и редко наряжался в новую холщовую рубаху под самотканый поясок по чреслам. Говорил еще: «Пророки в рубищах ходят». А святые в лакированных сапогах, значит? Дивно то и, ой, как страшно! Апроська не понимает, отчего страх пронизывает ее с голых пят до разобранного ряда волос на голове.
— Не врешь?
— Про што? — Русые мотыльки ресниц Апроськи часто-часто порхают, будто взлететь хотят.
— Про Филимона. Куда он уехал? Когда?
— Дык убег. От батюшки-духовника убег.
Меланья слушала разговор святого с Апроськой от дверей моленной, она успела прибрать там и зажгла свечи.
— Та-ак! — Потылицын пожевал губами, забывшись, достал серебряный портсигар, открыл его, но вовремя вспомнил — святые же не смолят табак, да тем паче у староверов в избе. — Дары господние принимала?
Апроська взглянула на Меланью — какие, мол, дары?
— Духовник призывал тебя на тайное моленье?
— Дык всегда молюсь.
— С духовником молилась? Или одна?
— Когда одна, когда с мамонькой, а когда на большой службе со всеми.
— Сколько тебе лет?
— Шешнадцать будет летичком.
Святей Ананий уперся взглядом в живот Апроськи: не брюхата ли? Чего доброго, духовник приобщил рабицу божью на тайных моленьях! Но нет, как будто ничего не заметно. А девка — кровь с молоком.
Думая так, Потылицын предупредил поручика Ухоздвигова с Дуней, что они сейчас увидят большую службу, как положено по уставу тополевой веры.
— Увольте нас от такой службы, господин есаул, — сдержанно отказался Ухоздвигов. — Я православный, не раскольник, — напомнил поручик и будто вытянулся вверх, глаза его сцепились с есаульскими, суженными буравчиками. Подхорунжий Коростылев меж тем как бы ненароком вытащил из кобуры американский десятизарядный маузер, из которого он за тридцать саженей садил пулю в двугривенный, продул ствол и, шлепая маузером по ладони, сказал: — Все будет чинно-благородно, как в церкви.
Поручик упорствовал, он христианин-де, не тополевец.
Потылицын подумал, лицо его будто смягчилось, размыв натиск черных бровей:
— Жаль, поручик. Хотел доставить вам удовольствие, но если уж вы столь ревностный христианин, отменяю приказ.
Поручик облегченно вздохнул, а Потылицын в упор:
— Приказываю, господин поручик, сию минуту, без всякого промедления, как по боевой тревоге, мчитесь в Курагино к командиру дружины Свищеву. С вами выедет подхорунжий Коростылев со своим эскадроном. — Есаул посмотрел на часы: — Через два часа и тридцать минут вы должны быть в Курагиной. Дружину поднимите по боевой тревоге, направите в распоряжение атамана Сотникова. Если кто из дружинников откажется выполнять приказ — расстреливать без суда и следствия. Приказ ясен? Повторите!
Дуня никогда еще не видела такого бледного лица у своего возлюбленного Гавриила Иннокентьевича. Ей тошно было смотреть, как он вытянулся перед карателем в голубом казакине, и дрожащим голосом повторил приказ.
— Подхорунжий Коростылев! — властно звенел голос есаула. — Возлагаю на вас строжайший контроль за исполнением приказа со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поручика оставите у атамана Сотникова.
— Есть, господин есаул!
— На выезд из Белой Елани даю двадцать минут.
— Есть, двадцать минут!
— А вы не спешите, госпожа Юскова. Следует кое-что выяснить.
Если бы Дуня не пережила в своей жизни столько разных ужасов и страхов, она бы, наверное, упала в обморок. Никто не заметил, как она вздрогнула. «Боженька! Вот она, смертушка!»
Поручик Ухоздвигов до того был прихлопнут внезапностью приказа, что не сообразил сразу, что ему предпринять и не успел оглянуться на Дуню, как властный голос есаула толкнул его:
— Исполняйте приказ! Кру-угом! Шагом арш!
Машинально поручик развернулся, вывалился из избы, а следом за ним, с маузером в руке, подхорунжий Коростылев. В этот же момент здоровенный казак Трофим, при револьвере и при шашке, заслонил выход. Дуня кинулась было к двери. Но казак схватил ее за руки:
— Погодьте!
У Дуни ноздри раздулись, как у рыси.
— Пустите!
— Взять ее в переплет, шлюху!
— Как вы смеете!..
Казак ударил Дуню, и она, падая навзничь, стукнулась затылком о лакированный сапог есаула. И тут же второй сапог пнул ее в ухо. Малые ребятишки завизжали на всю избу. Меланья с Апроськой подхватили их и убежали в горницу.
Дуня оглохла на правое ухо, и звон, звон в голове, будто кто лупит в колокол. Из прикушенного языка льется кровь. Дуня повернулась на левый бок, вытерла тылом правой руки губы, привстав на локоть, не злобно, а как бы невзначай обмолвилась:
— Ка-аратель! Не видеть тебе золота, как своих ушей. Хоть на куски изрежь. Будь ты проклят!
— Трофим!
— Слушаю, господин есаул.
— Дядю Кондратия Урвана помнишь?
— Так точно, господин есаул. Я в его семье возрос до призыва в войско.
Боженька! — озарило Дуню. Так вот на кого похож этот мордастый казачина! От одного его взгляда холодела спина. Племянник Кондратия Урвана — мучителя шестнадцатилетней Дуни!..
— Знаешь, кто застрелил дядю?
— Так точно, господин есаул. Эта вот
